Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси 2 (страница 6)

Третья доска. Самая тёмная, самая старая. Я смотрел на неё долго, боясь дышать. Под слоем копоти и олифы угадывался женский лик. Но не Богородицы. Черты лица были другими — более резкими, властными. И глаза... даже сквозь грязь столетий они смотрели так, что мороз продирал по коже. Серо-голубые, с серебристыми искрами. Как у той иконы в Перынском скиту. Как у Мары-Заряницы. Как на образе с серебряным нимбом, виденном в землянке Ингеборги.

"Белая Дева", — прошептал я. — "Это Она".

Дом молчал. Я чувствовал, как он потрясён не меньше моего. Но его потрясение было другим. Не профессиональным восторгом историка или реставратора, а чем-то более глубоким, древним. Он смотрел на эти знаки, и будто сама его кровь, кровь многих поколений воинов, веривших в Перкунаса и Деваса, узнавала их. Вспоминала.

— Ну что, княже? — раздался скрипучий голос Тихона, едва не напугав. — Видишь ли?

— Вижу, — хрипло ответил Доман. — Это не христианские иконы. Это... другое. Совсем другое.

— Другое, — кивнул слепой старик. Он подошёл ближе, протянул свою изуродованную руку и осторожно, одними подушечками пальцев, коснулся поверхности доски. Я подвёл её к открывшемуся фрагменту с громовым колесом. Лицо Тихона дрогнуло. По щеке, перепаханной шрамами, покатилась слеза, будто проступившая прямо сквозь уродливую борозду шрама. — Ты и впрямь видишь то, что сокрыто. Ты возвращаешь к жизни то, что считалось утерянным, умершим. Кто ты такой?

Он повернул голову к Доману, и я забыл, что глаз на лице старика не было. Он смотрел нам в душу. Видя две на месте одной.

— Я — Доман из Утены, — ответил князь. — Князь и воин. Тот, кто дал слово защищать эту землю и этих людей.

— Нет, — покачал головой Тихон. — Это всё — личины. Как и те, что надеты на эти лики. Я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю: кто смотрит твоими глазами? Кто знает то, чего не может и не должен знать князь-изгой с литовского порубежья?

В келье повисла тишина. Такая глубокая, что я слышал, как бьётся наше общее сердце. Дом молчал. И я молчал вместе с ним. Что он мог ответить? Что в нём живёт душа человека из будущего? Что он сам до конца не понимает, кто он теперь — Доман или Тимофей? И в своём ли он уме? И чей ум считать своим?

— Я тот, кто хочет сохранить это, — сказал он наконец, положив ладонь на старую изувеченную доску, поверх такой же руки слепого. — Сберечь, не дав погибнуть. Не дать забыть. Этого достаточно?

Тихон долго не двигался. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Достаточно, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Более чем. Я ждал такого, как ты, всю свою жизнь. Наставник говорил, что однажды придёт тот, кто сможет увидеть сквозь время. Тот, в ком соединятся кровь воина и дух творца. Я не верил, думал — сказки. Думал — успокоить хочет, утешить, обмануть. А он не лгал. Никогда не лгал...

Он замолчал, собираясь с силами. Потом выпрямился, насколько позволяла его сгорбленная спина, и заговорил — тихо но твёрдо.

— Я не просто убогий калечный ратник, княже. Я — один из последних, кто хранит память о Старых Богах. Ученик тех, кого жгли, топили и рубили вместе с чурами-истуканами, но так и не смогли извести до конца. Они ушли в тень, став теми, кого не видят. Слепыми, убогими, юродивыми. Но сохранили память и веру. И ждали.

— Чего? — спросил Дом.

— Того, кто вернёт надежду. Кто может не просто убивать врагов, но и возвращать к жизни то, что они уничтожили. Ты смог вдохнуть жизнь в лики, давно считавшиеся мёртвыми. Ты увидел незримое. Ты — тот, кто сможет укрепить веру надеждой. Тот, о ком говорил Наставник.

Он шагнул вперёд и, поразив нас с Доманом, опустился на колени прямо на земляной пол кельи. И склонил седую голову.

— Я верил и верю, — произнёс он глухо, будто самой Матери-Земле говоря сокровенное. — Я хранил Их тайны, как умел. Теперь я прошу тебя, княже: прими мою службу. Мои знания — твои. Мои люди — те, кто ещё помнит травы и руды, кто знает тайные тропы и древние слова, — твои. Дай нам надежду. Дай нам возможность жить открыто, не прячась, как звери. И мы откроем тебе Их тайны, ведомые нам.

Доман смотрел на него сверху вниз. На старого, искалеченного, но не сломленного человека, который вручал ему свою жизнь и жизни своих людей. На слепца, который видел гораздо больше многих зрячих. На хранителя древней веры, который только что признал в нём того, кого ждал невозможно долго.

— Встань, — сказал он наконец. — Я не тот Бог, перед которым потребно стоять на коленях. Я вообще не Бог, я — воин. Такой же, как и ты. Встань.

Тихон медленно поднялся. Его лицо было мокрым от слёз, но в нём светилась такая надежда, такая радость, что у меня перехватило дух. У меня — у бесплотного привидения из призрачного будущего.

— Твои люди — травники, рудознатцы, — заговорил Дом, когда старик судорожно вытер лицо рукавом. — Они могут войти в мою дружину? Есть ли среди них воины?

— Могут, — кивнул Тихон. — Если ты дашь им защиту и слово, что их не тронут за Старую веру. Многие из них уже крещены. Как и твои ратники.

— Дам. Отец Иоасаф, — князь повернулся к игумену, который всё это время стоял у стены, не шевелясь и, кажется, не дыша. — Твоя обитель сможет принять их под свою руку? Как послушников, трудников, учеников — сам решишь. Для всего Пскова, для всех они будут теми, кто принял твою духовную власть. И мою воинскую защиту.

Настоятель долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на иконы. На древние, тёмные доски, хранившие лики Старых Богов. И перекрестился — широко, истово.

— Смогу, княже, — ответил он твёрдо. — Господь учил нас милосердию. Эти люди хотят жить в мире и труде — я не смею отказать им в крове. Они веруют... — он сделал паузу. — Бог один. Имена могут быть разными, но суть одна. Я это понял давно. Ещё когда сам Антипкой был.

Доман кивнул. Потом снова посмотрел на Тихона.

— Договорились, старче. Твои знания — моя сила. Моя защита — твой покой и мир в домах твоих людей, ставших моими. Будем жить вместе. И биться станем вместе, если придётся. Когда придётся.

Слепой старик улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему. И в этой улыбке было столько света, что, казалось, в тёмной келье стало светлее.

— Быть по сему, княже, — сказал он. — Быть по сему.

Я смотрел на них — на слепого волхва, на бывшего ушкуйника в монашеской рясе — глазами молодого князя-воина. Судьба свела вместе трёх очень разных людей. Судьба, Боги или случай — определение, как и думал Дом, вряд ли имело значение. И понимал: только что, в этой маленькой келье, под старой Снятной горой, родилось что-то новое. Что-то, чему ещё только предстояло обрести имя и силу. Союз не просто политический, воинский или торговый. Союз тех, кто будет хранить и защищать то, что дороже чужих и своих золота и власти. Память, знание и вера объединили троих, и наверняка свяжут ещё десятки и сотни судеб. Та вера, что жила здесь задолго до нас. И будет жить после.

Глава 3. Что поможет в холода

Утро началось не с петухами, а с конского топота. Дозорные, сидевшие в секретах по дальним подступам, пропустили спешившего беспрепятственно: воеводу Кондрата знали в лицо, а забывать кого-то, виденного хотя бы единожды, в стае не умели. Медведь-воевода влетел в лагерь на взмыленном жеребце, спрыгнул тяжело, едва не оступившись на подмёрзшей за ночь глине, и сразу потребовал князя. Конь его вскинул голову, хрипло и облегчённо заржав, кажется, тоже крича что-то, вроде "иди-и-и-и!..".

Доман сидел у костра с кружкой горячего взвара, одного из тех, что заваривал Вит по утрам, добавляя какие-то одному ему ведомые травки и ягоды для бодрости и ясности ума. Рядом, на бревне, пристроился Лукас, молчаливый и хмурый, как всегда. Тихон, появившийся в лагере ещё затемно, грел изуродованные руки над огнём и, казалось, дремал.

— Здрав будь, княже, — выдохнул Кондрат, принимая из рук Лука такую же берестяную кружку-туесок. Отпил, обжигаясь, выругался сквозь зубы и продолжил, понизив голос: — Новости из Новгорода. Добрые. И не очень.

— Говори, — велел Доман, не меняя позы.

— Четверо убийц, что таились на Ганзейском подворье, ушли из города. Ночью, тихо, как мыши. Пётр, старший над стражей Ярославовой, рвёт и мечет — его люди прозевали лиходеев. Великий князь в гневе, говорят. Но не на Петюню — на бояр, что покрывали тех змеёнышей. Юрий Михайлович, тесть будущий, уже, говорят, все локти искусал с досады, себе и торгашам своим подручным — хотел очернить тебя перед Ярославом, да не вышло.

— Почему? — спросил Лукас, опередив князя.

— А потому, — Кондрат хитро усмехнулся в усы, — что Ярослав Ярославич нашёл тот самый клад, о котором ты ему поведал. В точности там, где ты и сказал. Десятка на два с половиной гривен серебром, но цена совсем другая. Украшения заморские, да такой тонкой работы, что все диву даются, давным-давно такой красоты не видали. Старики говорят, едва ли не при Рюрике Старом тот клад прятали. В общем, вышло всё, как ты обещал. Великий князь теперь уверен: ты — человек слова. И все попытки торгашей да бояр оболгать тебя он отверг с яростью, ногами топал, посудой бросался. Велел не лезть в военные дела, а заниматься своими лавками да амбарами.

Доман кивнул. Лицо его осталось бесстрастным, но я чувствовал, как внутри него разливается холодное удовлетворение. Не радость — именно удовлетворение мастера, чей расчёт оправдался. Он не ошибся, поверив мне, я не ошибся с местом Воздвиженского клада, а Ярослав признал в нём если не равного, то, по крайней мере, полезного союзника. Это было хорошо. Но недостаточно.