Олег Берг – Альфа (страница 5)
Артём огляделся. Старинный сундук у стены. Вешалка, на которой висела... шинель. Самая настоящая шинель — серая, поношенная, с медными пуговицами. Он невольно поёжился. Отсылка к повести была слишком прямой, слишком нарочитой, но от этого не менее жуткой.
«Буферная зона», — подумал он. — «Между шумным бульваром и., чем?»
— Извольте, Артём Викторович, пройти в гостиную, — произнёс провожатый и сделал жест рукой.
Гостиная открылась сразу за прихожей. И здесь Артём остановился.
Это было самое мистическое место, в котором ему когда-либо доводилось находиться. Не потому, что здесь водились привидения. Не потому, что воздух был пропитан чем-то потусторонним. А потому, что здесь, в этой комнате, полтора века назад человек сжёг рукопись. Второй том. Продолжение, которое никто никогда не прочтёт.
Камин.
Тот самый. Облицованный старинными изразцами, потемневшими от времени и копоти. Перед ним стояло кресло — простое, деревянное, с вытертой обивкой. Артём представил, как Гоголь сидел здесь в ту февральскую ночь, глядя на огонь, пожирающий слова. О чём он думал? О том, что совершает ошибку? Или о том, что наконец-то освобождается?
«Странно как-то всё», — мелькнуло в голове. — «И обращения странные. "Извольте". "Артём Викторович" без вопросительной интонации. Ладно. Посмотрим».
— Извольте ждать здесь, — произнёс провожатый, и Артём снова вздрогнул — он почти забыл о его присутствии. — За вами придут.
Человек в тёмном костюме отступил в тень прихожей и исчез. Буквально. Артём не услышал ни шагов, ни скрипа двери. Просто — был и не стало.
Он остался один в гостиной с камином.
Тишина звенела. Где-то далеко, за стенами, жил своей жизнью Никитский бульвар. Здесь же время остановилось. Или потекло по другим законам.
Артём подошёл к камину. Провёл пальцами по холодным изразцам. Холодным. Камин не топили. Наверное, уже много лет.
Он посмотрел на часы. До 19:00 оставалось пятнадцать минут.
«За вами придут».
Он сел в кресло — то самое? или другое? — и стал ждать. В голове крутилась одна мысль: «Интересно, Гоголь знал, что делает, когда бросал рукопись в огонь? Или понял это только потом, когда пламя уже сделало своё дело?»
За окном сгущались сумерки. В комнате становилось всё темнее.
Артём ждал.
Артём сидел в кресле перед холодным камином и ждал. Тишина в гостиной стала густой, как кисель. Казалось, её можно потрогать — протяни руку, и пальцы увязнут в чём-то плотном, не пропускающем звук.
Он смотрел на изразцы. Потемневшие от времени, с едва различимым узором, они напоминали чешую древнего зверя, уснувшего сто лет назад и забытого всеми. Где-то тикали часы. Или не часы? Может, это стучало его собственное сердце?
И незаметно для себя — то ли от напряжения, то ли от странной, почти наркотической духоты этого места — Артём начал проваливаться. Нет, не в сон. В то пограничное состояние, когда ты ещё здесь, но уже и не здесь. Когда стены комнаты истончаются, а время теряет свою прямолинейность.
Он увидел его.
Писатель сидел, сгорбившись, закутанный в ту самую шинель с вешалки в прихожей. Или это была другая шинель? Неважно. Он сидел и смотрел в никуда — в пустоту, которая, казалось, давно стала его единственным собеседником. В его позе не было величия. Не было того пафоса, с каким изображают классиков в учебниках. Была только бесконечная, выжженная усталость. Усталость человека, который всё понял, всё сказал и со всеми простился. Даже с самим собой.
Артём хотел отвести взгляд, но не мог. Что-то держало его, приковывало к этой сгорбленной фигуре, к этому лицу, на котором читалась не скорбь даже, а какая-то запредельная, космическая печаль.
И вдруг Гоголь повернул голову.
Медленно. Тяжело. Как будто каждый градус поворота давался ему ценой огромного усилия. Его глаза — тёмные, глубокие, воспалённые — встретились с глазами Артёма.
И он заговорил. Голос был тихим, но каждое слово впечатывалось в сознание, как раскалённое клеймо.
— Страшно пренебреженье к своему долгу, которое мы видим во всех сословиях... — произнёс он, и в его интонации не было обвинения. Только горечь. Только боль. — Все мы, сколько нас ни есть в России, чувствуем, что мы как-то не на своём месте.
Он замолчал, но взгляд не отвёл. Артём чувствовал, как холодок бежит по позвоночнику.
— Каждый — от царя до слуги — должен исполнять свою работу как святое служение Богу, — продолжил Гоголь, и в его голосе на мгновение прорезалась та самая пророческая сила, которая когда-то заставляла замирать целые залы. — Тогда страна преобразится.
Он подался вперёд. Артём не мог пошевелиться.
— Будьте не мертвые, а живые души. Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский... Очнитесь! Взгляните на себя!
Последние слова ударили, как пощёчина. Артём вздрогнул всем телом.
Гоголь отвёл взгляд. Снова сгорбился. Снова стал тем, кем был за мгновение до этого — уставшим человеком в шинели, который уже всё сказал и теперь просто ждёт, когда его оставят в покое.
И тут Артём услышал голос. Но не Гоголя. Другой. Как бы со стороны. Как будто кто-то невидимый, стоящий за плечом, читал лекцию невидимым студентам.
«В контексте вашей книги эта дата важна... — голос был сухим, академическим, лишённым эмоций. — Именно после выхода "Выбранных мест из переписки с друзьями" на Гоголя обрушилась волна критики. Белинский назвал его проповедником кнута и апостолом невежества. Это во многом привело его к душевному кризису. И к последующим событиям в этой усадьбе. К камину. К огню. Ко второму тому».
— Артём Викторович... Артём Викторович...
Голос сменился. Женский. Мягкий, но настойчивый.
Артём выплыл из небытия. Медленно, как водолаз, поднимающийся с большой глубины, опасаясь кессонной болезни. Гостиная вернулась на место. Камин. Изразцы. Кресло. Тишина.
Перед ним стояла женщина. Средних лет. Приятной наружности, но без той яркости, которая запоминается. Немного канцелярского вида — строгая блуза, юбка до колена, волосы собраны в аккуратный пучок. Она могла бы работать в архиве, в библиотеке, в музее. Где-то, где требуются точность, порядок и умение быть незаметной.
— Артём Викторович, — повторила она, и в её голосе не было ни удивления, ни осуждения по поводу того, что гость, кажется, задремал в историческом кресле. — Извольте пройти в библиотеку.
Артём провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки наваждения. Сердце колотилось где-то в горле.
— Да, конечно, — сказал он, поднимаясь. Ноги слушались плохо, но он заставил их работать.
Женщина развернулась и направилась к двери, ведущей вглубь дома. Артём пошёл за ней. Проходя мимо камина, он на секунду задержался. Провёл пальцами по холодным изразцам. Ему показалось, или они были чуть теплее, чем раньше?
Он отогнал эту мысль и шагнул в коридор.
«Будьте не мертвые, а живые души».
Слова звучали в голове, как эхо. Как предупреждение. Как приговор, который ещё не оглашён, но уже написан.
Впереди ждала библиотека. И тот, кто назначил эту встречу.
Библиотека Дома Гоголя. Знакомство с Виктором Сергеевичем Аксаковым
Женщина канцелярского вида провела Артёма по широкой парадной лестнице — той самой, из чугуна и камня, что помнила ещё графов Толстых. Ступени не скрипели. Вообще ничего не скрипело в этом доме. Казалось, само время здесь двигалось иначе — медленнее, тяжелее, словно сквозь толщу воды.
Библиотека встретила его запахом старых книг, дерева и едва уловимого табачного дыма — хотя курить здесь явно никто не курил уже много десятилетий. Высокие потолки, массивные книжные шкафы из тёмного дуба, стеллажи, уходящие в полумрак. На столах — лампы с зелёными абажурами, бросающие мягкий, камерный свет. За окнами, в огромных проёмах, угадывался Никитский бульвар — вечерний, оживлённый, но звуки улицы сюда не проникали. Только тишина. Глубокая, как колодец.
За массивным столом из красного дерева сидел человек.
Он не поднялся навстречу. Он просто смотрел — спокойно, изучающе, как смотрят на картину, которую только что купили и теперь решают, в какую раму её одеть.
— Добрый вечер, Артём Викторович, — голос был мягким, бархатным, но с металлическими нотками внутри. Так звучит хорошо смазанный механизм, готовый в любую секунду прийти в движение. — Позвольте представиться. Меня зовут Виктор Сергеевич Аксаков.
Он сделал жест рукой — приглашающий, но без подобострастия.
— Присаживайтесь. Чай? Кофе? Или, может быть, что-то покрепче? Хотя нет... Вам сегодня нужна ясная голова.
Артём сел в кресло напротив. Оно было неудобным — жёсткая спинка, высокая посадка. Гость здесь не должен расслабляться. Гость здесь должен слушать.
Он огляделся. На стене за спиной Виктора Сергеевича висели портреты. Старые, в потускневших рамах. Мужчины в сюртуках, с бакенбардами, с глазами, в которых читалась та самая, ушедшая в прошлое, уверенность людей, знавших, что они соль земли.
— Мои предки, — коротко пояснил Виктор Сергеевич, перехватив взгляд Артёма. — Аксаковы. Сергей Тимофеевич, Иван Сергеевич... Вы, вероятно, читали их в школе. Или хотя бы слышали.
Артём кивнул. Он смутно помнил что-то про славянофилов, про «особый путь России», но сейчас эти воспоминания казались пыльными, как страницы старых учебников.
— Я навёл о вас справки, — продолжил Виктор Сергеевич, и его тон стал чуть более деловым. — Вы талантливы. Безжалостны. Умеете ждать и умеете бить. И у вас есть одна особенность...