Олег Берг – Альфа (страница 6)

Он сделал паузу. Ровно настолько, чтобы Артём почувствовал, как внутри что-то напряглось.

— Вы сирота при живых родителях.

Артём не шелохнулся. Только желваки на скулах обозначились резче.

— Ваш отец... — Виктор Сергеевич произнёс это слово без пренебрежения, но и без пиетета. — Он научил вас бояться второго места. Хороший урок для солдата. Но губительный для государственного мужа.

Он подался вперёд, и свет лампы упал на его лицо. Артём впервые разглядел его по-настоящему. Лет пятьдесят. Сухощавый. Породный. Глаза — тёмные, глубокие, с тем самым блеском, который бывает у людей, давно переставших сомневаться в своём праве судить других.

— Государство не терпит эмоций, Артём Викторович. Оно требует служения.

Виктор Сергеевич встал и подошёл к окну. За стеклом горели огни Москвы — далёкие, холодные, равнодушные.

— Посмотрите на этот город. Москва... Третий Рим. А правят им временщики. Деляги. Люди вашего склада мышления, но без вашего масштаба. — Он обернулся. — Они думают о прибыли здесь и сейчас. А я думаю о веках.

Артём молчал. Он слушал. Он уже понимал, что это не просто разговор. Это — вербовка. Но он ещё не знал, на каких условиях.

— Тот проект, который вы... помогли закрыть, — Виктор Сергеевич усмехнулся уголком губ, — он не исчез. Он продолжил развиваться. В правильных руках. Знаете, искусственный интеллект — это ведь не просто технология. Это инструмент управления. Инструмент предсказания. Инструмент... очищения.

Артём почувствовал, как холодок пробежал по спине. Ирина. Данные. Та самая сделка, с которой всё началось.

— Вы тогда приняли правильное решение, — продолжил Виктор Сергеевич, возвращаясь к столу. — Вы доказали, что умеете ставить цель выше лояльности. Это редкое качество. Я таких людей... коллекционирую.

Он сел. Сложил руки перед собой. Взгляд стал тяжёлым, прямым.

— Я предлагаю вам сделку. Не работу. Не должность. Место в истории.

Артём выдержал паузу.

— И что я должен буду делать?

— Мы собираем людей... определённого склада ума. Тех, кто понимает: чтобы возродить Россию, нужно сначала выжечь калёным железом всё то, что мешает ей дышать. Вы будете моим... скажем так, оперативником. У вас будет карт-бланш на устранение препятствий. Взамен вы получите доступ к рычагам управления, о которых ваши коллеги даже не подозревают.

Виктор Сергеевич говорил спокойно, даже буднично. Как будто речь шла о плане на квартал, а не о судьбах людей.

— А если я откажусь?

Виктор Сергеевич улыбнулся. Это была улыбка человека, который уже знает ответ.

— Отказа не существует, Артём Викторович. Есть только согласие сейчас или согласие позже... когда выбора уже не будет вовсе. Вы умный человек. Вы понимаете, что случайных гостей в этом доме не бывает. Вас сюда привели ваши собственные решения. Ирина, данные, ваша карьера... Всё это — часть пути, который вы выбрали сами.

Он снова подался вперёд, и его голос стал тише, интимнее.

— Вы хотите быть первым? Я дам вам эту возможность. Но не в песочнице IT-стартапов. Я предлагаю вам стать частью истории. Вы будете чистить систему изнутри. Убирать тех, кто продался, кто прогнил, кто мешает стране дышать. Вы будете карающим мечом новой России.

Артём смотрел на него. В голове крутились слова Ирины: «Будь осторожен. Там каждое слово взвешено».

Но он уже слышал то, что хотел слышать. «Карающий меч». «Быть первым». «Место в истории».

— Мне нужно время подумать, — сказал он.

Виктор Сергеевич кивнул.

— Разумеется. Думайте. Но не слишком долго. История не ждёт.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— И ещё, Артём Викторович. Когда будете думать, вспомните слова Николая Васильевича Гоголя, который жил и умер в этом доме. Он говорил: «Будьте не мёртвые, а живые души». Поблагодарите Бога за то, что вы русский. И очнитесь. Взгляните на себя.

Виктор Сергеевич посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Я предлагаю вам очнуться, Артём Викторович. И стать живой душой. А не мёртвой, как большинство ваших коллег.

Артём встал. Молча кивнул. И вышел из библиотеки.

В прихожей его уже ждала женщина канцелярского вида. На вешалке по-прежнему висела шинель. И на секунду Артёму показалось, что она слегка колыхнулась. Как будто от сквозняка. Или как будто тот, кто её носил, только что прошёл мимо.

Артём вышел из Дома Гоголя в вечернюю прохладу Никитского бульвара. Дверь за спиной закрылась мягко, почти беззвучно — и всё равно этот звук показался ему оглушительным. Как будто захлопнулась крышка невидимого сундука, в который его только что положили на хранение.

Он шёл к парковке, но ноги несли его медленнее обычного. Мысли гудели, как растревоженный улей.

«Отказа не существует».

Виктор Сергеевич произнёс это спокойно, даже с оттенком сожаления. Как врач, сообщающий диагноз. И в этом была самая страшная правда: Артём действительно не мог отказаться. Не потому, что его убьют или уничтожат. А потому, что он уже согласился. Согласился в тот момент, когда передал Ирине данные о проекте. Согласился, когда сел в тот чёрный автомобиль на паркинге. Согласился, когда в двенадцать лет выбросил грамоту за второе место в мусорное ведро, присыпав картофельными очистками.

Он остановился у памятника Гоголю. Тот всё так же сидел, сгорбившись, закутанный в шинель, и смотрел в никуда с выражением человека, который уже всё понял и со всеми простился.

«Будьте не мёртвые, а живые души».

Артём усмехнулся про себя. Красивые слова. Виктор Сергеевич умеет их произносить. Но почему тогда от них пахнет мертвечиной?

Он пошёл дальше. Мысли снова вернулись в библиотеку — к тому странному, липкому ощущению, которое не отпускало его всю встречу. Там, в дальнем конце комнаты, где свет ламп уже не достигал стеллажей, в самом густом полумраке, кто-то был. Артём не видел. Не слышал. Но чувствовал — кожей, затылком, тем самым древним мозгом рептилии, который не умеет анализировать, но умеет чуять опасность.

Кто это был? Охрана? Ещё один «чистильщик» вроде Коли? Или кто-то другой — тот, кто не просто охраняет, а оценивает? Смотрит и решает: достоин ли этот новобранец войти в круг избранных или его место — в расходном материале?

Артём поймал себя на том, что эта мысль не испугала его. Она его разозлила.

«Меня оценивают? Меня? Как щенка на выставке?»

Отец когда-то тоже оценивал. Каждый день. Каждый поступок. Каждую оценку в дневнике. И всегда находил, что можно было лучше. Быстрее. Выше. Первее.

«Второе место — это просто первое место неудачника».

Эта фраза. Она вросла в него, как гвоздь в дерево. С годами дерево наросло вокруг, скрыло шляпку, но гвоздь остался. И ржавел. И отравлял всё, что росло рядом.

Артём сел в Bentley, захлопнул дверцу. Тишина салона обняла его, как старая знакомая. Он не заводил двигатель. Просто сидел, глядя на огни бульвара.

«Что ты хочешь доказать? — спросил он себя. — И кому?»

Ответ пришёл сразу. Не из головы — откуда-то глубже. Из того места, где живут детские страхи и невыплаканные слёзы.

«Отцу. Я хочу доказать отцу, что я не второй. Что я могу быть первым».

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картинка: школьный стадион, весеннее солнце, шишка под ногой. И голос отца, ровный, как линия горизонта: «Второе место — это просто первое место неудачника».

«Но ты же уже первый, — сказал он себе. — Посмотри на себя. Bentley. "Москва-Сити". Дом на Новой Риге. Ты обошёл сотни, тысячи. Ты — на вершине».

И тут же — другой голос. Тот самый, который он всегда загонял поглубже, заглушал работой, сделками, женщинами, алкоголем.

«И что? Ты счастлив? Ты хоть раз, хоть на минуту почувствовал, что этого достаточно? Или тебе всё время мало? Ты взбираешься на вершину, а там — только следующая вершина. И так без конца. Потому что ты не бежишь к цели. Ты бежишь от страха. От страха оказаться тем самым неудачником, которого видел в тебе отец».

Артём открыл глаза. Сжал руль так, что побелели костяшки.

Виктор Сергеевич предложил ему стать «карающим мечом». Звучит красиво. Пафосно. Почти как в кино. Но Артём, при всём своём цинизме, не был дураком. Он понимал: меч не выбирает, куда опуститься. Меч — это просто инструмент в руке того, кто его держит.

«Он будет держать меня за рукоять. А я буду резать».

И снова — внутренний голос, тихий, почти жалобный:

«Но ведь он предлагает мне быть первым. По-настоящему первым. Не в песочнице, а в истории. Разве не этого ты хотел? Разве не этого хотел от тебя отец?»

Артём вдруг понял: он не знает, чего хотел отец. Они так и не поговорили по-настоящему. Ни разу. Только эти короткие, рубленые фразы: «Будь первым», «Не позорь фамилию», «Ты можешь лучше». И ни одного «Я горжусь тобой». Ни одного «Ты молодец».

«Может, — подумал Артём, — я всю жизнь бегу за призраком. За человеком, который сам, возможно, был глубоко несчастен и просто перекладывал свою боль на меня».

Эта мысль была новой. Неожиданной. И от неё вдруг стало легче. Как будто он разжал пальцы, которыми много лет держал раскалённый уголёк, и теперь смотрел на ожог и думал: «А зачем я это держал?»

Он завёл двигатель. Bentley отозвался мягким, утробным рыком.