Олег Белоус – Герой должен умереть (страница 8)

Внизу, у робототакси, ждала Мила. Рядом застыл отцовский телохранитель.

— Привет! — девушка помахала рукой, улыбнулась неуверенно. — Меня папа прислал — отвезти тебя.

— Привет… — Алексей замялся, отвел взгляд. Произнес тихо. — А можно… я хотел бы сначала навестить родителей. Это возможно?

Девушка кивнула и, помедлив, тихо спросила: — Ты как? — в ее голосе слышалась неподдельная забота...

Кладбище «Акапа-Сады» утопало в торжественной тишине. Алексей почти физически чувствовал ее — густую, давящую, совсем не похожую на привычный гул колонии. Воздух пах землей, хвоей и чем-то еще — той особой кладбищенской тоской, от которой не спрятаться за стенами. Роботы-уборщики меланхолично сновали вдоль дорожек и беломраморных памятников, собирая гонимые ветром засохшие, серые цветы и мусор.

Он молча стоял в дальнем ряду, где ветер всегда дул сильнее, перед тремя могилами.

Мать. Отец. И он сам.

Справа — мать. Светлый гранит, улыбка, застывшая навечно. «Наталья Данилова. 2222–2252». Тридцать лет. Внизу стебель пшеницы. Целая жизнь — и так мало.

Рядом темнел свежий холм. «Рустем Гирей. 2218–2259».

А между ними могила с пластиковой табличкой. «Алексей Гирей. 2244–2259».

Он сам.

Фальшивка. Могила для призрака. Генерал похоронил его заживо — красиво, с почестями, под чужим именем.

Алексей смотрел на табличку и не чувствовал ничего, кроме глухой, тягучей пустоты. Вот она, его смерть. Пластик, даты, чужая земля. Говорят, если похоронят заранее — долго жить будешь. Что ж, проверим. Он криво усмехнулся — словно сама улыбка причиняла боль.

Вдох вышел рваным, воздух царапнул горло.

В страшном молчании опустился на колено. Ладонь легла на землю отцовской могилы. Стылую, которая, казалось, высасывала из него всю энергию.

«Я такой же маленький стебелек, — подумал он. — Без корней. А теперь его вырвали с корнем. И никто не прикроет, не заслонит».

— Здравствуй, пап. Я выжил. И я их найду. И порву, - он отвернулся.

Вспомнилось: за год до гибели отец вернулся поздно. Необычно задумчивый. Сел на край кровати, долго смотрел на Алексея, потом тихо сказал, не глядя на него: «Если со мной что-то случится, помни: у тебя есть дом, кроме этого». Алексей тогда ничего не понял. Теперь — тем более.

Он поднялся и подошел к могиле матери. Здесь была не ярость, а тихая пустота, старее и глубже. Он помнил ее руки, их ласковую теплоту и невыносимую тишину в доме после ее похорон. Тогда он двое суток не выходил из комнаты.

После смерти отца и боя с ДУПами он изменился. Из прежнего Алексея «вылупился» зверь — жесткий, безжалостный, готовый рвать глотку врагу.

Он достал из-под рубашки потертый матерчатый мешочек на веревке. Открыл его и высыпал на ладонь простой серебряный крестик — единственное, что осталось от прежней жизни и матери. Жесткие губы бережно коснулись металла.

— Алла берга, — прошептал. Христианских молитв он не знал, но считал, что бог его и так поймет.

Рука, прощаясь, провела по влажному, после ночного дождя, камню на материнской могиле.

Губы жалко дрогнули.

Поднялся, пряча крестик. Лицо отвердело. Чувства снова заперты в глубине души. Осталась только целеустремленная жесткость будущего курсанта Данилова.

Он вышел за ворота, где его ожидало робототакси. Мила — на заднем сиденье, протянула бутылку с ледяной водой. Ее огромные глаза все понимали без слов и подозрительно поблескивали. Алексей молча кивнул — благодарный и за молчание, и за это тихое сочувствие.

Машина тронулась бесшумно, увозя от могил и призраков. Алексей прислонился лбом к стеклу, чувствуя холодок крестика на груди. Под ним ровно билось сердце. Сердце похороненного заживо Алексея Гирея. Сердце Алексея Данилова, которому еще предстояло родиться в бою.

***

Алексей бежал. Через забрало шлема скафандра — узкое, запотевающее от сбитого дыхания окна - он видел тропу. Она петляла между деревьями, взбегала на холмы, ныряла в овраги с пожухлой травой. Внутри было тесно, душно и пахло разогретым пластиком, собственным потом и озоном — верный признак, что системы вентиляции работают на пределе.

Скафандры весили почти полцентнера. Но в зоне пониженного тяготения «Нового Востока» это ощущалось как пятнадцать — двадцать килограммов, равномерно размазанного по телу, сковывающего каждое движение. Однако инерция оставалась прежней: чтобы сдвинуть махину с места или повернуть, приходилось вкладывать всю силу. Каждый шаг отдавался глухой болью в позвоночнике, каждый вдох давался с натужным хрипом — легкие работали против компрессии скафандра, старающегося сохранить герметичность любой ценой.

Первый километр Алексей пробежал на чистой злости — сказывалась подготовка, которую отец вбивал с детства. Второй — на упрямстве. Пот заливал глаза, а система терморегуляции постепенно сдавалась: внутри скафандра становилось жарко, душно, воздух казался вязким, как кисель.

Гром бежал рядом, тяжело дыша — его дыхание отдавалось в наушниках хриплым, надсадным шумом. Айна поотстала, но держалась — ее скафандр мигал зеленым, показатели в норме. Петров, тихий парень из их взвода, которого Сандро вчера утащил за собой, плелся в хвосте. Его движения становились все более рваными, он спотыкался на ровном месте — в скафандре это особенно опасно, упасть можно так, что сам не встанешь.

Где-то через десять минут наступил кризис.

Сердце раздирало и сжимало грудь, воздух жег горло пылающим огнем, в глазах мелькали искры, но самым плохим было то, что он начал спотыкаться. Он знал, что должен бежать, бежать дальше, но ноги отказывались слушаться. Все мышцы работали на пределе, все в нем кричало, требовало остановиться, стоять, а то и рухнуть прямо здесь, на эту безразличную землю, до которой сквозь броню было не дотянуться.

Соленый пот заливал лицо, белье противно лип к спине, он бежал почти вслепую — забрало запотело, пришлось включить обдув, но тот лишь гнал горячий воздух по кругу. Его несла вперед какая-то сила, которой он сам удивлялся: откуда она берется, когда тело уже давно должно было рухнуть?

Краем глаза, сквозь мутное стекло, увидел, как Петров споткнулся и упал. Попытался встать, но ноги разъезжались на мокрой после дождя траве — через скафандр не почувствовать опору, только догадываться, что там, внизу. Алексей остановился:

— Вставай! — крикнул, но голос прозвучал хрипло, почти неслышно.

Петров не шевелился.

Алексей рванул назад. Гром, заметив это, выругался в общий канал и побежал следом — его тяжелое дыхание заполнило эфир. Айна, не говоря ни слова, тоже развернулась. Скафандры скрипели, сервоприводы в суставах надсадно гудели, но они бежали.

— Вставай, мать твою! — Алексей схватил Петрова за лямку скафандра и рванул вверх. Тот повис на нем тяжелым грузом, который едва не утащил Алексея за собой на землю.

Гром подхватил с другой стороны под руку. Они практически потащили обессилевшего парня. Айна бежала рядом, готовая подхватить, если кто-то из них упадет.

Сзади, в десятке метров, бежал Сандро — один, не оборачиваясь. Его скафандр работал ровно, дыхание было спокойным. Он даже не сбавил темп.

Еще пять минут этого ада — и между стволов деревьев показалась пыльная просека, шириной в пару десятков шагов. Лучи солнца ударили в забрало, и Алексей на мгновение ослеп, но продолжил бежать, уже не видя дороги, только чувствуя, как Гром тянет Петрова, с другой стороны. Дальше, за просекой, вставала толстая металлическая решетка в несколько человеческих ростов высотой, а за ней — серые плиты их школы.

Последние шаги Алексей пробежал, качаясь из стороны в сторону. Скафандр мигал красным — системы охлаждения не справлялись, температура внутри поднялась до сорока, воздух заканчивался.

Земля стремительно приблизилась. Сквозь броню он не чувствовал ее мягкости, только тупой удар о землю. Забрало запотело окончательно, и Алексей стянул шлем, жадно глотая воздух колонии. Прохладный, пахнущий озоном и травой, он еще никогда не казался таким вкусным!

Рядом тяжело дышали Гром, Айна и Петров. Гром матерился сквозь смех. Айна протянула фляжку с водой. Петров, пришедший в себя, смотрел на Алексея так, будто тот только что вытащил его из открытого космоса.

Алексей кивнул, принимая фляжку. Руки дрожали, пока жадно глотал воду.

Неторопливо подошел инструктор Шерхан. Он смотрел на четверку, которая едва дышала, но держалась вместе. Потом перевел взгляд на Сандро, поодаль. Тот держался неплохо — его купленный папой скафандр работал идеально, системы охлаждения справлялись. Ведь он не надрывался, не тащил на себе чужую ношу.

— Есава, — позвал он.

Сандро подошел. Остановился, набычившись.

— Ты почему не помог Петрову?

— А почему я должен помогать? — Сандро усмехнулся. — Сам виноват. К тому же меня никто не просил.

Шерхан смотрел на него долго. Потом перевел взгляд на Алексея.

— Данилов. А ты почему вернулся за Петровым?

Алексей поднял голову. Перед глазами все еще плыло, но он заставил себя ответить:

— Потому что он из моего класса, господин старшина.

— Правильно, — кивнул Шерхан. И добавил, обращаясь ко всем: — Запомните, щенки. В бою вы будете зависеть друг от друга. У одного кончатся силы — сдохнут все, потому что без него задачу не выполните. Есава, вечером отрабатываешь норматив по эвакуации раненого. Один. До посинения. Вольно.