Олег Айрашин – Рай для грешников (страница 2)

– Слушай, Доцент. Мы, учёные, должны держаться друг за друга. А эти, – он кивнул на времянки, – они чужие. Говорить наловчились складно, а по сути‑то звери. Спиной к ним лучше не поворачиваться.

– А вообще здесь как?

– Херово.

– Ну хоть что‑то хорошее имеется?

– Ага. Бабы.

– ?

– Их тут мало, да. Зато всё просто, никаких церемоний. Баба, она ведь тоже человек, ей и самой хочется. Так чего стесняться?

– А вдруг ты ей не по душе?

– Тогда деньги. Когда много, то перевесят. Ты к нам надолго? А, ну да. Не поймёшь, не успеешь.

В чистом, без единого облачка небе погромыхивало. Мы забрали влево, в узкий серенький переулок; показался бетонный куб, совсем без окон и дверей, и снова мы очутились на пустынной улице.

– Пухлый, а что за слухи про командированных и контрактников?

– Слухи?

– Мол, исчезают люди.

– Очкуешь? – он засмеялся, обнажив гнилые зубы. – Не ссы, Доцент. Кто пропадает, сам же и виноват. Есть понятия, кровью писаные. Их держись – и живи себе на здоровье. Вот мы и пришли, это управа.

– Заводоуправление?

– Да, всех ЭР‑заводов. Лаборатория тут же, и мой стол тоже. Ксиву человеку покажи… Сбор у нас через десять минут…

– Где можно ознакомиться с устройством вашего туалета?

– А, понял, ты шутишь. Дальняк вон там, за углом. Давай сумку‑то, прихвачу.

– Да не, у меня щётка там зубная, то‑сё, умыться с дороги…

– Ладно. К старшому подходи, третья дверь по коридору.

Удивительная вещь, никаких мрачных предчувствий у меня тогда не возникло.

Глава 2. Наука за колючей проволокой

Обоняние – чувство древнейшее. Спустя время зрение пересилило, но в подсознании нашем нюх берёт своё по-прежнему. И там, в глубинах психики, всякому предмету и понятию отвечает свой запах. Хлорная вонь в сортире мигом вернула меня в советские времена.

Облупившиеся стены; задвижка сломана, дверь придётся на швабру. На заплёванный пол – газетку, сверху сумку. Где мой хитрый ежедневник? Ага, на месте. В этом блокноте, в потайном гнезде, зажаты металлические пластинки – сильные магниты, самарий‑кобальт‑пять. А реагент куда подевался? Тут она, пробирочка. Доцент к бою готов.

Вот и третья дверь.

Изнутри доносится густой бас:

– Нахер мне твои шахтёры, своих девать некуда. Ты нам химиков давай, химиков! Есть у тебя кто?

Коротко постучав, я вошёл.

Четверо сидели за большим столом: трое в чёрных комбинезонах и один в синем. Пухлый. Прокуренный, несмотря на открытое окно, воздух – тоже из прошлого.

Русоволосый крепыш, разместившийся во главе стола, положил трубку.

– Вот это он и есть, Доцент, – начал Пухлый, сидевший по правую руку от старшего.

– Что ж, побуду денёк Доцентом.

Крепыш оценивающе разглядывал меня. Потом, обойдя стол, ухватил Пухлого за шиворот и сдёрнул с обшарпанного стула.

– Приземляйся, – кивнул он мне, – на тёпленькое. Ну, давай знакомиться. Здесь меня называют Джокером. На Зоне я главный, и по ЭР‑заводам тоже. Пухлого ты знаешь, он у нас типа учёного. Учёный – хер печёный. Здесь называют меня Джокером. На Зоне я главный, и по ЭР‑заводам тоже. Пухлого ты знаешь, он типа учёного. Учёный – хер печёный.

Пухлый, присевший справа от меня, осторожно хихикнул.

– Это Гуталиныч, – Джокер кивнул на цыганистого мужичка напротив Пухлого. – Технарь номер один.

У четвёртого участника, моего визави, скошенный подбородок и прямая, как по линейке, черта губ, бледная кожа и безжалостные выцветшие глаза.

– Уругвай, наш главный по безопасности. Без его слова здесь пёрнуть никто не смеет. Разве что я. – Джокер оскалил крепкие зубы.

Уругвай, прощупав меня цепким и тяжёлым взглядом, коротко пожал руку.

Пухлый, наполнив из графина гранёный стакан, выпил в три глотка.

– У тебя всего день, – Джокер говорил скупо, без эмоций. – Заколупку нашу ты знаешь. – Он достал сигарету.

– Ну как же. Пульпу1 разделить не получается, на жидкое и твёрдое.

– Получается, да паршиво. Сутками фильтруется, падла. – Джокер щёлкнул зажигалкой. – А продукт наш дорогой, и его ждут. Европий, тербий, неоди́м – тоннаж на Материк сдадим. Понимаешь, о чём я?

– Конечно. Редкие земли.

– Точно. Лантаноиды, иначе говоря. Смотри, чем тут мы занимаемся. Поднимаем руду, дробим, измельчаем, растворяем.

– Только не растворяем, а выщелачиваем, – поправил Гуталиныч. – Неполное растворение. В результате эта самая пульпа и получается.

– Вот она‑то и фильтруется еле‑еле, – подал голос Пухлый. – Как сопля.

Джокер пыхнул ему дымом в лицо:

– Заткнись, твой номер теперь шестнадцатый. За пять лет ни хрена сделать не смог.

– Фильтрация – проблема серьёзная, – возразил я. – Отделить твёрдое от жидкого бывает непросто.

Пухлый закивал.

– И что на меня вышли – правильно, – продолжил я. – Для вас это вопрос непрофильный, нельзя быть семи пядей во лбу. А что уже пробовали? – я взглянул на Пухлого.

– Да много чего. Реагенты добавляли разные, и всё без толку. Вот бы фильтр-прессы2 поставить…

Пухлый не успел увернуться, Джокер влепил ему увесистый щелбан.

– Ты что, Джокер, а кабы в глаз? – растянул губы Уругвай.

– Долго ты будешь сношаться со своими фильтр‑прессами? – Джокер презрительно взглянул на Пухлого, потиравшего лоб. – На наши объёмы их полсотни надо, не меньше. И каждый на два ляма потянет.

– Так ведь окупятся…

– Ага… – Гуталиныч размял папиросу‑беломорину. – Лет через сорок. А заказов на европий на десять, не больше.

Не понял, на фига фильтр‑прессы тут вообще нужны? Неужели откат?.. Подожди, как это, всего лет на десять?.. Ладно, потом разберёмся.

– А сжимаемость как, оценивали осадок? – спросил я Пухлого.

– Проверяли, коэффициент ноль‑девять. – Пухлый заёрзал, стул под ним заскрипел.

– Почти единица? Получается, чем выше давление, тем больше сопротивление. Тогда фильтр‑пресс будет без пользы.

– А ты что предлагаешь, Доцент? – Пухлый насторожился.

– Пожалуй, хватит теории. Давайте‑ка испытаем, прямо сейчас.

Достал из сумки ежедневник и пробирку с чёрной жидкостью. Реагент, моё ноу-хау – суспензия мелкодисперсного магнетита в водном растворе флокулянта3.