Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 25)

Последнее в данном случае представляется особенно значимым, поскольку эти ориентации непосредственно влияли (и влияют) на социальные, культурные, экономические, а также правовые аспекты жизни общества. К тому же любые границы между видами средневековых текстов вовсе не были непроницаемыми. В частности, тот же Б. Гене наглядно показал тесную связь между правовыми (нормативными и документальными) и историографическими памятниками в эпоху Средневековья. Хроника могла являться своеобразным расширенным картулярием; в некоторых случаях содержащиеся в ней сведения могли быть использованы в качестве доказательства в судебном процессе и т. д.[341]

В процессе исследования локальной истории Сепульведы и Куэльяра XIII — середины XIV в. нарративные тексты использовались мной для решения разных задач. В их числе следует выделить: (1) выявление ценностных ориентаций и их сопоставление с данными, содержащимися в корпусе «основных источников»; (2) терминологические экскурсы, поскольку в ряде случаев их корректное проведение невозможно без привлечения сведений нарративных текстов, особенно раннесредневековых; (3) реконструкция правовых процедур и ритуалов, лишь намеченных, но не описанных подробно в куэльярских и сепульведских текстах (в частности, применительно к исследованию ритуальной стороны акта принесения вассального оммажа); (4) анализ описаний тех сторон жизни консехо, которые по разным причинам довольно подробно отражены в нарративных текстах, но лишь намечены в сепульведских и куэльярских источниках; (5) установление тех значимых событий политической истории, в которые в той или иной форме и мере были вовлечены Сепульведа и Куэльяр, и т. п.

С этой целью был задействован значительный корпус нарративных текстов, написанных на латинском и на старокастильском языках. И их числе — латинские сочинения Идация Лемикийского (V в.), Иордана (VI в.), Исидора Севильского, Юлиана Толедского (VII в.), краткие астурийские хроники конца IX в. («Альбельдская хроника», «Хроника Альфонсо III»), «Хроникой Сампиро» (XI в.), «Хроники Родриго» (XII в.), анонимная «Латинская хроника королей Кастилии», «Всемирная хроника» Луки Туйского, «Готская история» Родриго Хименеса де Рада (все XIII в.) и др. Весьма важным было привлечение и данных старокастильских памятников эпохи Альфонсо X и его ближайших преемников, плодов процесса, с легкой руки Г. Шпигель названного романизацией прошлого[342]. Здесь следует особенно выделить так называемую «Первую всеобщую хронику», хроники правления королей Альфонсо X, Санчо IV и Фернандо IV, а также арагонскую «Хронику королевств полуострова».

Помимо памятников средневековой историографии, характер исследования требовал также использования нарративных текстов иной жанровой принадлежности — от памятников житийной литературы (например, «Житие св. Фруктуоза Браккарского» аббата Валерия (VII в.)) до сочинений энциклопедического характера («Этимологии» и «Дифференции» Исидора Севильского (VII в.)), эпических поэм XII–XIII вв. («Песнь о моем Сиде», «Поэма о Фернане Гонсалесе») и др.[343]

Общие сведения об этих текстах, а также конкретные причины обращения к их содержанию специально оговорены в процессе исследования. Добавлю, что лишь использование обширного корпуса «допольнительных» источников позволило рассмотреть каждый из исследуемых сепульведских и куэльярских текстов как сложную и многоплановую систему, сочетающую слои и элементы разного времени и происхождения.

2. Местная история Сепульведы и Куэльяра: объект и методы настоящего исследования

Все высказанные выше замечания, а также учет традиции, сложившейся в отечественной историографии пиренейской территориальной общины, определили объект и методологию предпринятого мной конкретно-исторического исследования местной истории Сепульведы и Куэльяра.

В центре внимания находятся три основных комплекса вопросов. Во-первых, определение особенностей внутренней структуры леоно-кастильской территориальной общины как формы организации власти на местах. Предполагается выяснить, было ли консехо свободной самоуправляющейся общиной, органом муниципального типа, очагом свободы в окружающем его феодальном мире. Следует учесть, что в основе этого мира лежала иерархия форм зависимости — привилегированных и непривилегированных. Уже само по себе это явление придавало относительный характер любой «свободе» (как, впрочем, и «вольности», и «привилегии»). Важно понять и то, какое же содержание вкладывали современники в понятие «свобода» консехо.

Решение описанной задачи представляется невозможным вне сопоставления территориальной общины Кастилии и Леона как модели организации власти на местах с теми критериями муниципальных учреждений, которые были показаны на примере запиренейского «вольного города». Лишь исходя из этого, можно найти ответ на вопрос, в какой мере консехо может быть охарактеризовано как муниципальное учреждение.

Второй комплекс проблем — выявление степени обоснованности сложившегося представления о пиренейской территориальной общине как сообществе мелких свободных земельных собственников. Новые данные ставят под сомнение старые представления о механизме ее возникновения. Предполагается выяснить, была ли община свободной изначально, или же она приобрела свою свободу впоследствии. Необходимо понять меру реальности этой «свободы», в том числе и потому, что речь идет о другой стороне все той же проблемы «свободного» характера консехо.

Лишь ответив на поставленные выше вопросы, можно подойти к решению третьего круга проблем, а именно к выявлению степени обоснованности характеристики местного рыцарства как нефеодального слоя, уточнению его места и роли в системе консехо.

Разумеется, одномоментное решение поставленных задач применительно ко всей городской истории средневековой Испании (и даже Кастилии) требует проведения работы совершенно иного масштаба и уровня сложности, чем представленная в настоящей книге. Однако избранная мной форма локального исследования все же позволяет достичь прогресса в осмыслении указанных проблем: важно лишь четко оговорить специфику региона и хронологического периода, о котором идет речь, с тем, чтобы в частном обнаружить зримые черты общего.

Как мне кажется, по причинам, приведенным выше, наиболее предпочтительным хронологически является период XIII — середины XIV в., который ныне абсолютное большинство исследователей воспринимают как эпоху наивысшего расцвета консехо-«муниципия». Принято полагать, что именно в этот период он в наибольшей степени соответствовал критериям свободных муниципальных учреждений.

Что же касается географических рамок исследования, то здесь наиболее значимым моментом представляется принадлежность Сепульведы и Куэльяра к исторической области Эстремадура в Центральной Испании (существующая ныне одноименная провинция охватывает лишь западную ее часть). Как уже говорилось выше, по мнению историков пиренейского средневекового города, именно в городах-крепостях этого региона сформировались наиболее зрелые формы «муниципиев». Кроме того, считается, что в приграничной Эстремадуре роль «народного рыцарства» в системе консехо была наиболее значительной. Поэтому выводы, сделанные на материале указанного региона, имеют значение, далеко выходящее за локальные рамки.

Крайне важным представляется и тот факт, что Сепульведа и Куэльяр относились к тому типу городов, который был, пожалуй, наиболее характерен для Эстремадуры XIII — середины XIV в. Будучи относительно небольшими, они тем не менее в определенные этапы своей истории сыграли весьма значительную роль в истории национальной. К тому же их размеры, а также военное, политическое и экономическое значение отличает высокая степень сопоставимости. Проблема источников, неизбежно возникающая в таких случаях и связанная с относительно меньшей сохранностью архивов малых и средних городов по сравнению с архивами крупных, как было показано выше, в данном случае отнюдь не является неразрешимой. Кроме того, параллельное использование материалов из собраний нескольких расположенных по соседству однотипных поселений позволяет в значительной мере заполнить существующие пробелы.

Главным методологическим принципом, которого я стараюсь придерживаться в конкретно-исторической части исследования, является последовательная опора на «идущий сам из прошлого, как бы составляющий его часть материальный факт письменного источника», как это называла О.А. Добиаш-Рождественская[344]. Декларируя этот откровенно позитивистский принцип, я вовсе не стремлюсь игнорировать колоссальную пропасть, которая лежит между представлениями современного человека и сознанием людей Средневековья. В моем случае эта пропасть была, пожалуй, еще более значительной в силу изначальной принадлежности к совершенно иной (пусть и несомненно европейской) культуре. В этом смысле мне вполне понятны истоки того скептицизма, который в отечественной медиевистике в конце 1960-х годов высказывал А.Я. Гуревич[345].

И все же я не разделяю представления о результате труда историка как о некой условной «конструкции» или «интерпретации» принципиально неуловимого прошлого, того, что постмодернисты называют образом другого. Я уверен: несмотря на то что факт субъективности исследователя и не может быть игнорирован, он вовсе не лишает полученные выводы научного смысла. Хотя бы потому, что само по себе открытие субъективности вовсе не ново: ее присутствие осознавал уже Геродот; о нем специально говорили Фукидид и Полибий. Каждый из них по-своему решал эту проблему. Не претендуя на абсолютную истинность содержания своих умозаключений, они все же декларировали стремление к точности и достоверности излагаемой информации в том ее объеме, который был им доступен.