Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 27)

Другими специфически городскими особенностями топографии Куэльяра и Сепульведы XIII — середины XIV в. являются такие ее компоненты, как сохранившиеся в обоих городах до настоящего времени ансамбли иудейских кварталов (худерий), а также упоминаемые в документах и фуэро рыночные площади и торгово-ремесленные предместья (arravales). В частности, известно, что куэльярский рынок, окруженный оградой (barrera) с воротами, располагался за чертой главных городских стен, неподалеку от несохранившегося мавританского квартала. Находившиеся здесь лавки мясных, рыбных, хлебных и других рядов, по-видимому, в большинстве случаев сдавались в аренду частным лицам. Последние в свою очередь передавали право торговли субарендаторам[355].

Торгово-ремесленное предместье (arraval), аналог запиренейских торгово-ремесленных субурбиев, также находилось с внешней стороны городских стен: одна из сепульведских грамот начала XIII в. противопоставляет его жителям тех, кто проживает «infra muros». Оно нередко упоминается в пространном фуэро. Куэльярские акты не сохранили прямых упоминаний о субурбии, хотя мы хорошо знаем, что он был. Вместе с тем документы Куэльяра интересны с другой точки зрения. В числе свидетелей в них неоднократно фигурируют те самые «франки», с присутствием которых Л. Гарсия де Вальдеавельяно напрямую связывал формирование «бургов» в области «дороги Сантьяго». Мы не можем оценить степень этого присутствия в Куэльяре, но имеющиеся у нас данные не могут игнорироваться[356].

И в Сепульведе, и в Куэльяре торгово-ремесленные предместья не имели собственных стен. Этот факт представляется весьма показательным: он свидетельствует о том, что городские укрепления отнюдь не играли самодовлеющей роли, определяя планировку поселения, как это было свойственно, например, бастидам Гиени. Наоборот, развитием города определялось строительство новых линий стен, и в этом смысле Сепульведа и Куэльяр не имели кардинальных отличий от городов запиренейской Европы.

Естественно, типично городским был не только внешний облик Сепульведы и Куэльяра, но и свойственные им формы экономической и социальной жизни. Первый из указанных аспектов получил всеобъемлющее рассмотрение в начале 1980-х годов в работах С.Д. Червонова, привлекавшего и данные пространного фуэро Сепульведы[357]. Источники позволяют конкретизировать сделанные им выводы применительно к избранным объектам исследования. Прежде всего они свидетельствуют о наличии в Сепульведе и Куэльяре значительного слоя торгово-ремесленного населения. В числе куэль-ярских и сепульведских ремесленников (menestrales) упоминаются бочары, землекопы, пекари, мясники, кузнецы, цирюльники, угольщики и даже «художники» (pintores)[358].

Есть указания и на существование группы профессиональных торговцев (negotiati). Об относительной стабильности рыночного спроса говорят факты их специализации на продаже отдельных товаров, вплоть до торговли исключительно ячменем. Кроме того, в обоих городах существовали иудейские общины, экономические интересы которых в немалой степени были связаны с торговлей. Наконец, куэльярское и сепульведское местное право содержит немало специальных норм, касающихся регламентации торговли и ремесла. Они включают и элементы настоящего «рыночного права», устанавливающие особый статус рынков (mercados) и ярмарок (nundinae, ferias)[359]. Подробное рассмотрение этих вопросов выходит за рамки настоящей работы; к тому же в отечественной литературе их специально исследовал С.Д. Червонов. Однако даже изложенных кратких замечаний достаточно для того, чтобы отвергнуть однозначное представление об экономике эстремадурских городов как исключительно аграрно-скотоводческой.

Помимо экономических аспектов городской жизни, обратим внимание и на аспекты социальные. Документы сохранили свидетельства о наличии специфически городских форм коллективизма, важным внешним проявлением которых в XIII — середине XIV в. стало формирование системы городских религиозных братств (hermandades, confradrías)[360]. Как и в городах запиренейской Европы, их деятельность (по меньшей мере, изначально) была по преимуществу религиозной. Особое место занимал похоронный культ, многие детали которого подробно регламентировались, в частности, в ряде куэльярских документов. Представители городской верхушки стремились затмить друг друга пышностью похоронных и поминальных церемоний, настаивая в своих дарственных в пользу Церкви на участии в них всех городских клириков, одетых особо торжественным образом[361].

Городские церковные учреждения активно конкурировали в борьбе за паству. Например, в Куэльяре в середине XIII в. наиболее успешно шли дела францисканского конвента, появившегося в городе в 30-х годах. Среди прочего эти успехи стали причиной неоднократных жалоб приходских клириков, направлявшихся непосредственно в Рим. Заметим, что присутствие в Куэльяре францисканцев и кларисс — этих чисто «городских» орденов, — является еще одним важным свидетельством подлинно городского образа жизни куэльярцев XIII–XIV вв.[362]

Тем не менее поселения столь четко выраженного городского типа, каковыми были Сепульведа и Куэльяр, в известных нам источниках обозначаются термином «villa»: наименование «urbs» применительно к Сепульведе, содержащееся в грамоте 1076 г., в документах более не повторялось. С первого взгляда подобная форма использования термина «villa» не заслуживает особого внимания. В исследуемый период он широко применялся и для обозначения запиренейских, в частности французских, городов. Кроме того, на Пиренейском полуострове аналогичным образом нередко именовались такие крупные административные, церковные и экономические центры, как Сеговия, Бургос, Валенсия и некоторые другие. В источниках они чаще всего фигурируют под названием «villas» и лишь изредка обозначаются термином «civitates» (ст.-каст, «cibdades»)[363].

Однако, как явствует из сепульведских и куэльярских актов XII–XIII вв., наряду с ними под «villae» или «villas» нередко подразумевались и несомненно сельские поселения, статус которых носил явные признаки сеньориальной зависимости. В частности, именно таковыми были виллы Педросильо и Сото, фигурирующие в одной из куэльярских грамот. Мы знаем, что в определенный период своей истории они принадлежали соответственно кастильскому магнату Гутьере Пересу де Риносо и королю Альфонсо VIII. Кроме того, некоторое время каждая из них входила в состав городской округи — куэльярского «término»[364].

2. Город и его округа в системе территориальной юрисдикции

Сам по себе факт наличия этой округи является чрезвычайно показательным и не позволяет игнорировать отмеченные терминологические особенности. Известно, что в отличие от юрисдикции городов, расположенных севернее Альп, юрисдикция городов Кастильско-Леонского королевства вовсе не ограничивалась линией городских стен. Подобно виллам позднеримского и раннесредневекового времени, в правовом смысле города Кастилии и Леона составляли единое целое с прилегавшей к ним округой — «término». К XII–XIII вв. она представляла собой довольно сложную территориальную структуру и включала в свой состав возникшие в ее пределах поселения сельского типа (aldeas, pueblos), а также отдельные укрепленные пункты — замки и башни. Отмечу, что границы общности город-округа имели не только территориальное, но и административно-правовое содержание: именно в их пределах осуществлялись функции консехо как института местной власти.

В источниках эти границы очерчены предельно четко. Уже раннее фуэро Сепульведы 1076 г. начинается с королевского подтверждения факта их незыблемости[365]. Преамбула позднего, пространного, фуэро XIII в. содержит детальный перечень ориентиров (строений, дорог, межевых знаков (mojones) и др.), обозначавших рубежи общины[366]. Наконец, в многочисленных документах XIII–XIV вв. встречается устоявшаяся формула обращения к общине как к «консехо города и деревень», что подчеркивало нерасторжимость названных элементов и рамках единого территориального образования[367].

Однако сказанного отнюдь не достаточно для констатации факта наличия у консехо собственной территориальной юрисдикции, подобно муниципальным учреждениям. Замечу, что такая юрисдикция могла носить ограниченный характер. В условиях раздробленности, присущей феодальной власти, ни один субъект не обладал всей полнотой прав даже в четко определенных территориальных пределах. Но, пусть в ограниченной форме, каждый реальный властный институт был наделен сферой исключительного ведения. Эта общая закономерность была характерна и для средневековых муниципальных учреждений. В нашем случае требуется выяснить, существовала ли подобная сфера в системе регулирования статуса своей территории со стороны консехо.

Многое в наших источниках свидетельствует о факте теснейшей связи территориальной общины с системой регулирования границ округи, а также режима землевладения и землепользования в ее рамках. Нормы местного законодательства устанавливали исключительное право членов соответствующего консехо на хозяйственное использование природных ресурсов — лесов, выпасов, мест рыбной ловли и охоты и т. д. Вмешательство чужаков (omnes de fuera) жестоко пресекалось. Любой член общины мог убить нарушителя, не платя судебного штрафа[368]. Освоение пустошей и основание новых сельских поселений (pueblos) объявлялось исключительной монополией консехо[369].