Олег Аникиенко – Планета драконов (страница 2)
Сумерки густели, и вместе с темнотой надвигалась туча. Он часто видел приближающиеся пылевые бури, но обычно красноватого оттенка, а эта туча имела густой чёрно-фиолетовый цвет.
Неизвестность беспокоила, хотя острой опасности не ощущалось. Именно интуиция являлась тем чувством, которому он особенно доверял. Скорее грудь сжимало от радостного предчувствия, как перед тем, когда он увидел бордовый цветок. Правда, этот прекрасный цветок пытался его сожрать и чуть не откусил руку, но впечатление осталось положительным. От красоты и от того, что цветок оказался довольно вкусным.
Светило скрылось, и лишь узкая полоска ярко-фиолетового зарева с красными вспышками атмосферных вихрей освещали его долину. Туча спускалась с окружающих скал. Кривые бронзовые стрелки расчертили небосвод. Похоже, это молнии. На этой планете бывают молнии?
Он вытянулся в полный рост и вглядывался в горизонт. Нахлынувшие эмоции – радость, удивление, восторг – он не удержал, так и стоял с широко открытым ртом, обнажив острые треугольные зубы и вывалив язык на грудь. Красота, даже такая суровая и пугающая, так редка в аду.
Его имя Зол.
В этом теле он родился в Долине камней, и отец назвал его так не за злость. Имя он получил за чёрный цвет кожи, проглядывающей под чешуёй. Злыми же – так или иначе – в этом мире были все. По-другому не удалось бы выжить. Его мать звали Кара, и она умерла, рожая его. После смерти родителей Зол остался единственным обитателем планеты драконов, которую отец чаще называл коротко – ад.
Крупная капля упала на макушку бородавчатой головы. Раздвоенным трубчатым языком он слизнул её и убедился, что это та же жидкость, что проступает на камнях в начале большой ночи.
Вторая капля ударила по щеке, третья и четвёртая по руке, пятая по лбу. Потом он сбился со счёта, капли забарабанили по нему свинцовой дробью, причиняющей одновременно и боль, и радость. Он раскинул руки в стороны, обратив ладони к туче. Широко открыв рот с оголёнными в радостной улыбке клыками. Закрыв глаза и рыча от удовольствия. Уши свернулись в трубочку и теперь напоминали рога, с которыми представителей его рода изображали на голубой планете.
Человек не способен придумать того, что не бывает. Люди в кошмарах вспоминают опыт предыдущих жизней, своего существования в низших мирах.
Зарево заката прорывалось сквозь чёрные тучи, настолько плотные, что ветер, словно нож, отрезал от них куски и разбрасывал в разные стороны. Один кусок отлетел в его сторону и накрыл плотным покрывалом темноты. Вдыхать тучу оказалось крайне неприятно. Кроме того, что в ней оказалась очень высокая концентрация влаги с аммиаком, ещё и сера с мелкими вкраплениями золы и крупными частицами пыли щекотали нутро. Прокашлявшись и отплевавшись чёрной слизью, Зол вдохнул через жабры, служащие подаренным ему природой фильтром в период пылевых бурь.
Дышать через жабры влажной пылью оказалось тяжело. Приходилось с каждым выдохом издавать стрекотание и таким образом вытряхивать инородную массу. Сырая темнота рассеивалась, и он замахал перед собой руками, раскидывая сегменты тучи в стороны.
Стало видно, что камни, которых коснулась туча, шипят, отдавая ей своё тепло, сочащееся вверх зеленовато-синими струйками пара. Туман, обступивший его, и пробивающиеся сквозь дыры в этой мгле фиолетовые с красноватыми всполохами отсветы заката казались самыми красивыми явлениями, которые он видел за все жизни. К сожалению, их нельзя было созерцать, как он наблюдал восход солнца на поляне, где стоял его ученический домик, в прошлой жизни, без угрозы неожиданно умереть, потеряв бдительность.
Плотное короткое тело с четырьмя длинными и мощными конечностями. Крупная чешуя, меняющая цвет в зависимости от температуры тела от жёлтого в жару до красного в предутреннюю стужу. Спину украшали обрубки крыльев, не способные преодолеть сопротивление планеты и поднять тело ввысь и лишь напоминающие, что их вид некогда произошёл от летающих драконов.
Отец говорил, что они – это деградировавшие драконы, выродившиеся в ящериц.
Как выглядело его лицо, он не знал, но глубоко посаженные глаза отца и огромный тонкогубый рот с торчащими клыками едва ли являлись эталоном красоты. Только кожа отца отливала серо-голубым, как замёрзшая в предутреннем холоде плесень, а у него почему-то чёрным.
Земляне назвали бы его демоном. В лучшем случае, умерли бы от одного взгляда на него, а в худшем – попытались бы изгнать обратно в ад малоэффективным обрядом экзорцизма.
Зол вспомнил глаза отца, пляшущий в них холодный блеск фанатичной решимости, такой же твёрдой и непреклонной, как блеск стали самурайского меча.
– Наши души уже не вырвутся из ада, даже после смерти, поскольку проклятие нужно искупать благими делами, а в одиночестве это невозможно, – повторял командир и наставник из прошлой жизни, полковник Ооно, в этой ставший его отцом.
Дождь барабанил по шкуре щитоносца щелчками выстрелов, как тогда в Нанкине – городе жизни и смерти, послужившем началом для выбранного им пути.
Ветер усиливался.
Павший город
Тринадцатого декабря 1937 года японские сухопутные императорские войска вторглись в столицу Китайской Республики, город Нанкин. Пехота рассчитывала получить безоговорочное боевое преимущество в японо-китайской войне, начавшейся со штурма Пекина седьмого июля этого же года, и покорить новые территории власти императора страны восходящего солнца. Начавшаяся в середине девятнадцатого века индустриальная революция быстро исчерпала ресурсы Японии. Население за короткое время увеличилось вдвое. Из детей растили воинов, понимая, что границы может расширить лишь война.
Шёл второй день разгрома павшей китайской столицы – города Нанкин. Китайское командование сбежало, предательски бросило войска и мирных жителей на милость захватчиков. Судя по призывам японского командования, предпочитающего даже не признавать в противниках людей, а относиться как к скоту, приведённому на убой, рассчитывать на милость не приходилось. Взятым в плен китайцам отказывали в праве именоваться «военнопленными», чтобы не распространять на них действия международного военного законодательства и не наделять какими-либо правами.
Японская императорская армия планомерно зачищала город от разрозненных групп китайских бойцов, пытавшихся выбраться за пределы павшей столицы, либо, когда шансов на спасение не оставалось, достойно умереть. Конечно, находились и те, кто предпочёл сдаться, зачастую переодевшись в одежды мирных жителей. Это обрекло всех мужчин города, способных держать оружие, считаться переодетыми солдатами вражеских войск.
Японское командование, воспитанное на наследии традиций самураев духа Ямато, считало достойную смерть в бою для воина высшей милостью и не особо уделяло внимание бронетехнике. Считалось, что безотчётная преданность имперских пехотинцев мощнее любой брони. Бронемашины использовались лишь на тех улицах, где сопротивление китайцев оказывалось особенно ожесточённым. Тогда императорские пехотинцы шаг за шагом захватывали павший, но не сдавшийся город под прикрытием бронетехники.
Молоденький офицер японской императорской сухопутной армии посмотрел на драконов, украшающих крыльцо одного из полуразваленных домов, и вспомнил, как один из его командиров, полковник Ооно, назвал Китай: «Дракон, которого необходимо оседлать».
Состоявшийся три дня назад штурм города, защищённого крепостными стенами, показал, что громоздкие средневековые укрепления бесполезны под ударной силой современного оружия. Огневой мощи японских пушек теперь мог противостоять лишь боевой дух китайских солдат, но он оказался сломлен. Плохо обученные и кое-как вооружённые силы разрозненной китайской армии, численность которой почти семикратно превосходила армию захватчиков, оказались неспособны противостоять потомкам самураев.
Тем не менее очаги сопротивления встречались повсеместно. Даже один не сдавшийся солдат, выбравший неизбежную и никем не оценённую смерть за родину позору пленения, оказывался способен задержать наступление целой роты. Хоть на несколько минут и ценой собственной жизни, но мог.
Молодой статный парнишка высокого для японца роста, с резковатыми чертами лица, свойственными скорее китайцам, в новенькой форме офицера сухопутной пехоты командовал зачисткой переулка, в одном из домов которого затаились несколько китайских солдат.
Юного адепта войны звали Абэ Нори. Фамилия Абэ делала ему честь в глазах соотечественников – древний клан самураев, его предков, веками жил и умирал во славу императора. Он являлся единственным наследником своего прославленного рода. Ответственность перед предками заставляла юношу не сутулить спину под выстрелами и крепче сжимать оружие, чтобы унять дрожь.
Звание второго лейтенанта являлось низшим офицерским званием в императорской армии, тем не менее удивительным для его столь юного возраста.
Он номинально командовал взводом пехотинцев японской императорской армии, проводящим стандартную зачистку. В связи с отсутствием у юного командира опыта фактически действиями отряда командовали сержант и капрал.