Олдос Хаксли – Монашка к завтраку (страница 29)
– Говорю вам, – причитал он, – мне жаль с нею расставаться. Я привязываюсь к своим книгам, знаете ли, но им всегда приходится уходить.
Он вздохнул с такой явной подлинностью чувства, что я раскаялся в суждении, какое вынес по его поводу. Он был невольным обитателем адского царства, таким же, как в общем-то и я сам.
Снаружи уже выкрикивали заголовки вечерних газет: судно затонуло, траншеи захвачены, кто-то произнес новую зажигательную речь. Мы обменялись взглядами: старый книготорговец и я, – ничего не говоря. Мы понимали друг друга без речей. Вот тут мы – в особенности, а вот тут – все человечество в общем, и над всеми царит гадливое торжество вещей. В этой непрерывной бойне людей, в вынужденной жертве этого старичка равно торжествует материя. И шагая к дому через Риджент-парк, я тоже убедился в торжестве материи над собой. Книга моя была бессовестно тяжелой, и я все пытался сообразить, что, скажите на милость, стану я делать с клавиром «Роберта-Дьявола», когда приду домой. Он станет лишь еще одной вещью, которая придавит и подомнет меня, мешая двинуться, она уже, в этот вот миг была очень… у-у, омерзительно тяжела. Я перегнулся через перила, окружавшие декоративный водоем, и, как мог неприметно, без нарочитости, позволил книге упасть в заросли кустов.
Я часто думаю: было бы лучше всего не пытаться искать решения для сложности жизни. Жизнь сама по себе достаточно тяжела, чтобы еще больше осложнять ее ход размышлениями о ней. Самое мудрое, наверное, это принимать как должное «гнетущую для человечества судьбу родиться по закону одному, во власти ж оказаться – у другого» и оставить все как оно есть, не делая попыток примирить несовместимое. О, глупая замысловатость всего этого! А я ведь, помимо прочего, еще и пять шиллингов попусту потратил, что, знаете ли, серьезное дело в наши тощие времена.
Смерть Лалли
Море покойно дышало, галера, прижавшись к прозрачной воде, медленно, ритмично покачивалась в такт его сонной жизни. Внизу, в самых глубинах кристально чистого Средиземного моря по белому песку дна лениво, длинным темным пятном колыхалась ее тень, очень медленно, чуть вперед, чуть назад; зеленая мгла двигалась едва заметно, очень медленно, туда – сюда. Иногда появлялись рыбы; они то зависали, неспешно поводя плавниками, то легко и до невероятия быстро куда-то срывались; и их обездвиженность и рывки, казалось, не имели цели; их жизнь казалась таинственной и непознаваемой, как жизнь ангелов.
На галере стояла полнейшая тишина. В вонючем трюме под палубой, сидя на узких банках, спали прикованные цепями гребцы. Матросы на палубе тоже спали или, рассевшись небольшими группками, играли в кости. Передняя часть палубы, судя по всему, предназначалась для знатных пассажиров. Двое, мужчина и женщина, устроились на лежанках, их лица, полуголые руки и ноги расцветила красная тень от большого натянутого над ними тента.
Как прослышали моряки, на борту у них находился благородный господин со своей наложницей. Они плавали в Скандерун и теперь возвращались домой в Испанию. Гордые, как черти, эти испанцы. Господин обращался с матросами, будто с рабами или собаками. Женщина еще ничего, но такую мордашку и пару грудей можно найти и в родной Генуе. При одном взгляде на нее кого-нибудь из моряков с другого конца галеры обладатель наложницы приходил в бешенство. Одного он ударил за то, что тот ей улыбнулся. Проклятый каталонец, ревнивый, как старый олень. Они желали ему оленьих рогов и оленьего же нрава.
Даже под тентом было очень жарко. Мужчина очнулся от беспокойного сна и потянулся туда, где на маленьком столике подле него стояла глубокая серебряная чаша с вином, смешанным с водой. Он сделал глоток; вино, теплое, как кровь, ничуть не охладило горло. Он повернулся и, облокотившись, посмотрел на спутницу. Она лежала на спине и, приоткрыв рот, ровно дышала – еще спала. Он наклонился и ущипнул ее за грудь. Вскрикнув от боли, она испуганно подскочила.
– Зачем ты разбудил меня? – спросила она.
Он рассмеялся и пожал плечами. У него и в самом деле не было причин будить ее, кроме разве той, что ему не нравилось, когда она спокойно спит, в то время как он бодрствует, испытывая неудобства от жары.
– Жарко как никогда, – сказал он, получая мрачное удовольствие при мысли о том, что теперь ей придется мучиться так же, как и ему. – Вино вместо того, чтобы охлаждать, палит. Солнце, кажется, вообще никогда не сядет.
Женщина надулась.
– Ты больно ущипнул меня. И все равно не понимаю, зачем было меня будить.
Он опять улыбнулся, на сей раз с похотливым добродушием.
– Мне захотелось тебя поцеловать, – сказал он и властно провел рукой по ее телу, как гладят собаку.
Внезапно предвечерний покой был нарушен. Тишина воздуха сотряслась от сильного шума, комканого, рваного. Рокочущий гул низких голосов, бой барабанов и скрежет металла прорезали громкие крики.
– Что там еще в городе? – с тревогой спросила женщина любовника.
– Бог его знает, – ответил тот. – Наверно, псы-язычники что-то не поделили с нашими.
Он встал и подошел к поручням галеры. В четверти мили за гладкими водами залива виднелся маленький африканский городок, который они остановились посмотреть. Ярко, беспощадно четко освещало его солнце. Небо, пальмы, белые дома, купола, башни были выделаны словно из какого-то прочного металла и покрыты слоем эмали. В обе стороны разворачивалась гряда низких красных холмов. Солнечные лучи высвечивали все до малейших подробностей, так что у наблюдателя пропадало ощущение расстояния. Будто картина была нарисована в двух измерениях на плоской поверхности.
Молодой человек вернулся под навес к лежанке и прилег. Было жарко как никогда, по крайней мере так казалось, после того как он приложил усилия, для того чтобы встать. Он задумался о высокогорных прохладных пастбищах, где далеко внизу, не видно глазу, в глубоких руслах приятно журчат реки. О свежих ароматных ветрах – не тех, что дышат лишь пылью и пламенем. Об узких темных овалах теней от кипарисов, о зеленой прохладе каштановых рощ, менее густой, текучей, прозрачной. О людях, которые – он не забыл – сидели под деревьями, молодые, ярко, нарядно одетые, их жизнь – сплошное веселье и услада. Песни, что они пели, – он припомнил голоса и вереницу танцоров. И запахи – одна танцорка оказалась близко, – слабый дурманящий дух женского тела. Он помнил их рассказы; один особенно высветился в памяти, прелестный рассказ о волшебнике, который предложил превратить в кобылу одну крестьянку и дурачил ее мужа, забавляясь с ней у того на глазах, а потом, когда не смог превратить ее обратно в женщину, очаровательно извинился. При этих воспоминаниях испанец улыбнулся сам себе и, протянув руку, коснулся наложницы. Грудь под пальцами была мягкая, влажная от пота; у него возникло неприятное ощущение, что женщина расплывается от жары.
– Зачем ты меня трогаешь? – спросила она.
Он не ответил и, отвернувшись от нее, задумался о том, как же люди будут воскресать во плоти. Это представлялось странным, учитывая столь явную активность червей. А если воскресать будут в старом теле? Он содрогнулся, вообразив себе, во что превратится эта женщина в шестьдесят, семьдесят. Станет неописуемо отвратительной. Старые мужчины тоже мерзкие. От них несет, глаза слезятся, блестят, как у оленей. Он решил, что убьет себя, прежде чем придет старость. Сейчас ему двадцать восемь. Он отпустил себе еще двенадцать лет. А потом он положит всему конец. Его мысли померкли и растворились во сне.
Пока он спал, женщина смотрела на него. Хороший, думала она, хотя иногда жестокий. Он отличался от других известных ей мужчин. Раньше, в шестнадцать, только вступая на поприще любви, она считала, что в постель ложатся одни пьяные. Все мужчины были грязные и походили на животных; она считала себя выше их. Но этот благородный. Она не понимала его; его мысли оставались для нее загадкой. Она чувствовала себя ниже и боялась его самого и этих его проявлений жестокости; но все-таки он хороший и волен делать с ней что угодно.
Издалека послышались весла – ритмичные удары о воду и скрип. Кто-то окликнул, и в пугающей близости, с расстояния вытянутой руки моряк крикнул в ответ. Молодой человек подскочил.
– В чем дело? – спросил он, сердито повернувшись к девушке, словно возлагая на нее ответственность за то, что прервали его неглубокий сон.
– Кажется, лодка, – ответила она. – Похоже, возвращается с берега.
Люди взобрались из лодки на борт, и все застоявшееся живое, что было на галере, возбужденно слетелось на них. Они стали центром водоворота, куда устремились все. Даже молодого каталонца при всей его ненависти к вонючим генуэзским матросам затянул этот поток. Все заговорили разом, и в общем гаме вопросов и ответов толком невозможно было ничего разобрать. Гул перекрывал высокий голос маленького юнги с лодки. Он обегал всех по очереди и повторял:
– Я в одного попал. Слышите, попал. Камнем в лоб. Кровища так и хлынула. О, если бы вы только видели! – Он невольно приплясывал от возбуждения.
Капитан поднял руку, требуя тишины.
– Так, по очереди, – велел он, и когда воцарился относительный порядок, ворчливо добавил: – Прямо как свора собак над костью. Ты, боцман.