Олдос Хаксли – Эти опавшие листья (страница 40)

Глава II

– Только мы с вами вдвоем, – произнес мистер Кардан ближе к вечеру, когда после появления мистера Челайфера минули уже две недели, – не участвуем в этом.

– Не участвуем в чем? – спросил мистер Фэлкс.

– В любовных играх, – ответил мистер Кардан.

Он смотрел вниз через край балюстрады. На следующей террасе под ними медленно прохаживались Челайфер и миссис Олдуинкл. Уровнем ниже можно было разглядеть мелкие и будто приплюснутые силуэты Кэлами и мисс Триплау.

– А еще двое, – продолжил мистер Кардан, словно подводя итог мысленному подсчету, который они с собеседником вели молча, одними глазами, – ваш молодой ученик и маленькая племянница отправились вверх по склону холма. Хотите поинтересоваться, в чем мы с вами не принимаем участия?

Мистер Фэлкс кивнул.

– Да. И правду сказать, мне не по душе обстановка в этом доме, – произнес он. – Конечно, во многих отношениях миссис Олдуинкл замечательная женщина. Однако…

– Понимаю, на что вы намекаете, – усмехнулся мистер Кардан.

– Буду рад, когда мне удастся увезти отсюда молодого Ховендена, – добавил мистер Фэлкс.

– Удивлюсь, если вам удастся увезти его одного.

– Здесь царит атмосфера моральной расхлябанности и вседозволенности… Не скрою, мне не нравится подобный образ жизни. Вероятно, во мне сильны классовые предрассудки, но я его решительный противник.

– У каждого из нас есть свой любимый изъян, – заметил мистер Кардан. – Вы забываете, мистер Фэлкс, что нам может не нравиться образ жизни, который ведете вы сами.

– Не могу согласиться, – возразил мистер Фэлкс. – Разве можно сравнивать мой образ жизни с тем, как живут обитатели этого дома? Я непрестанно тружусь во имя благородной цели, отдаю всего себя на благо общества…

– А вот мне доводилось слышать мнение, – перебил его мистер Кардан, – что нет более утонченного наслаждения, сильнее опьяняющего чувства, чем то, которое получаешь, обращаясь с речью к огромной толпе, а потом заставляешь ее двигаться в указанном тобой направлении. И еще утверждают, что испытываешь острое удовольствие от грома аплодисментов. Причем люди, познавшие и то, и другое, считают, будто блаженство от власти предпочтительнее хотя бы потому, что длится гораздо дольше всех услад, какие могут дать нам вино или любовь. Нет-нет, мистер Фэлкс, у нас столько же оснований осуждать вашу моральную расхлябанность, как у вас – нашу. Я всегда считал, что самые острые, гневные статьи против сквернословия и откровенных описаний в литературе появляются именно в тех периодических изданиях, чьи редакторы известны как законченные алкоголики. А коррупцию в наши дни более всех клеймят с высоких трибун проповедники и политики с непомерно раздутым тщеславием, рвущиеся к власти и влиянию, не стесняясь в средствах. Одно из величайших завоеваний девятнадцатого века состояло в предельном сужении понятия «аморальный» в чисто практических целях и до такой степени, что вне морали были поставлены только те, кто слишком много пьет или чрезмерно предается любовным утехам. А остальные, повинные во множестве других смертных грехов, получили возможность с негодованием смотреть сверху вниз на распутников и пьяниц. И пользуются ею при каждом удобном случае до сих пор. Особое отношение всего лишь к двум смертным грехам из семи – величайшая несправедливость. И от имени прелюбодеев и выпивох я выражаю громкий протест против подобной дискриминации. Поверьте мне, мистер Фэлкс, мы достойны порицания нисколько не больше вас, то есть всех остальных. И в сравнении с некоторыми вашими политическими союзниками я чувствую себя вправе почитаться чуть ли не святым.

– И все равно, – сказал мистер Фэлкс, чье лицо в тех местах, где его не прикрывала белая борода пророка, сильно покраснело от еле сдерживаемой злости, – вам никогда не переубедить меня, что здесь не самая здоровая обстановка для столь молодого человека, находящегося в наиболее впечатлительном возрасте, как Ховенден. Вы можете изощряться в парадоксах и остроумии сколько угодно, но, повторяю, своего мнения я не изменю.

– Нет необходимости повторяться, – промолвил Кардан, покачав головой. – Неужели вы подумали, что я искренне верю в возможность переубедить вас? Я бы никогда не стал попусту растрачивать время, чтобы заставить зрелого мужчину с устоявшимся мировоззрением поверить в справедливость того, во что он заведомо не хочет верить. Вот было бы вам лет двенадцать или даже двадцать, я, вероятно, попытался бы. Но в ваши годы? Нет, никогда.

– Тогда к чему спор, если вы не стремитесь, чтобы ваша точка зрения возобладала? – усмехнулся мистер Фэлкс.

– Спор ради самого спора, – ответил мистер Карден. – Нужно же нам чем-то себя занять. Я, например, мог бы написать гораздо более содержательный учебник по изящным искусствам, чем Джузеппе Парини[20].

– Вероятно, – сказал мистер Фэлкс, – но я не читаю по-итальянски.

– И я бы не читал, – подхватил мистер Кардан, – если бы обладал столь не ограниченными возможностями тратить время без толку, какими обладаете вы. К несчастью, я родился без страстного стремления заботиться о благополучии рабочего класса.

– Между прочим, рабочий класс… – с жаром ухватился за его слова мистер Фэлкс. – Как там гласит священный текст: какою мерою мерите, такою и вам будут мерить?[21] – произнес мистер Кардан.

Насколько пугающе верными оказались эти слова! Последние десять минут он надоедал своими разглагольствованиями бедняге мистеру Фэлксу, а теперь тот полностью развернул ситуацию, воздавая мистеру Кардану полной мерой. Более чем полной! Он посмотрел через край балюстрады. На нижних террасах по-прежнему прогуливались парочки. Интересно, о чем они беседуют? Кардану захотелось спуститься и послушать. Но мистер Фэлкс разыгрывал теперь перед ним свою истинно пророческую роль.

Глава III

Жаль, что мистер Кардан не мог слышать в тот момент слов хозяйки. Он был бы в восторге, потому что говорила она о себе самой. Ее рассуждения на подобную тему ему особенно нравились. Немного встречалось личностей, утверждал он, чья официальная версия, то есть собственное мнение о себе, так разительно отличалась бы от мнения, сформировавшегося у других. Однако она не часто давала ему шанс сравнить их. При мистере Кардане миссис Олдуинкл смущалась, ведь он знал ее очень хорошо и долго.

– Порой, – говорила миссис Олдуинкл, прохаживаясь с Челайфером по второй из трех террас, – мне жаль, что я слишком чувствительная. Я все воспринимаю остро – даже в мелочах. Это как… Это как… – Она сжимала кулаки, словно пытаясь нащупать нужное выражение. – Это как жить без кожи, – закончила она свою мысль с улыбкой.

Челайфер сочувственно кивнул.

– Я до такой ужасной степени проникаюсь чувствами и мыслями других людей, – продолжала миссис Олдуинкл. – Им даже не нужно ничего говорить мне, я и так понимаю, что их беспокоит.

Челайфер с опаской подумал, понимает ли она, что беспокоит его сейчас. Однако усомнился в этом.

– Воистину необычайный дар, – улыбнулся он.

– Но у него есть свои минусы, – признала миссис Олдуинкл. – Вы не представляете, какие страдания я испытываю, когда люди вокруг меня несчастны, особенно если в этом есть доля моей вины. Когда болею, то прихожу в отчаяние, видя, как слуги и сиделки проводят ночи без сна, постоянно сбегают и поднимаются по лестнице, чтобы помочь мне. Знаю, это прозвучит глупо, но моя симпатия к ним так глубока, что иногда мешает мне выздороветь быстрее, чем я могла бы.

– Страшно подумать, – отозвался Челайфер тоном точно отмеренной вежливости.

– Вам трудно даже вообразить, как глубоко воздействуют на меня муки других. – Миссис Олдуинкл с нежностью посмотрела на него. – В тот день, когда вы потеряли сознание… Вам, наверное, даже не понять…

– Это должно было сказаться на вас самым неблагоприятным образом, – сказал Челайфер.

– На моем месте вы пережили бы те же чувства, принимая во внимание все обстоятельства, – заявила миссис Олдуинкл, вложив особый смысл в последние слова фразы.

Но Челайфер скромно покачал головой.

– Боюсь, – произнес он, – что сам я не умею переживать мучения других людей.

– Ну почему вы всегда спешите очернить самого себя? – воскликнула миссис Олдуинкл. – Почему изображаете свой характер в таких мрачных тонах? Вы же прекрасно знаете, что вовсе не такой, каким хотите казаться. Притворяетесь человеком более жестким и сухим, чем на самом деле. Для чего?

Челайфер улыбнулся:

– Вероятно, чтобы восстановить истинное вселенское равновесие. На свете так много людей, которые изображают существ более мягких, чем в действительности. Я прав?

Миссис Олдуинкл словно не слышала вопроса.

– Но вы… – тянула она свою песню дальше. – О вас я хотела бы знать все.

Она посмотрела ему в лицо. Челайфер снова улыбнулся и промолчал.

– И хотя вы сами мне ничего о себе не расскажете, это не имеет большого значения. Я уже все поняла. Я обладаю тончайшей интуицией. Опять-таки в силу своей особой чувствительности. Ощущаю характеры людей. И никогда не ошибаюсь.

– Вам остается позавидовать, – сказал Челайфер.

– Не стоит даже пытаться ввести меня в заблуждение, – продолжила она. – Ничего не получится. Я понимаю вас.

Челайфер вздохнул, но незаметно; она уже повторила эти слова несколько раз.

– Объяснить вам, какой вы в действительности?