Олдос Хаксли – Эти опавшие листья (страница 39)

После одного из таких исчезновений Ирэн, которой тетушка поручила охоту на гостя, сумела наконец раскрыть его убежище на вершине башни. Она сама преодолела двести тридцать две ступени, чтобы с самой высокой точки обозреть сады и склоны окрестных холмов. Если Челайфер бродил где-то там, она бы непременно увидела его с башни. Но когда она, запыхавшись, оказалась у квадратной площадки, с которой через бойницы маркизы и князья древности кидали камни и лили расплавленный свинец на головы врагов во дворе, ее ждал испуг, едва не заставивший кубарем скатиться вниз. Потому что стоило ее голове показаться из люка в полу, и перед глазами, ослепленными ярким солнцем, возникла, как ей показалось, гигантская фигура. Она не просто возвышалась над Ирэн, но и приближалась.

Ирэн издала слабый вскрик, сердце подпрыгнуло всего лишь раз, а потом вообще перестало биться – такое у нее сложилось впечатление.

– Позвольте мне вам помочь, – раздался вежливый голос. Гигант склонился и взял ее за руку. Это был Челайфер. – Значит, вам захотелось забраться сюда и с высоты птичьего полета полюбоваться живописными пейзажами? – спросил он, когда Ирэн выбралась из люка. – Понимаю вас. Я и сам питаю пристрастие к подобному.

– Вы так меня напугали, – прошептала Ирэн. Ее лицо побледнело.

– Приношу свои глубочайшие извинения, – произнес Челайфер, и возникла долгая пауза.

Через минуту смущенная Ирэн спустилась вниз.

– Ты нашла его? – спросила миссис Олдуинкл, когда племянница вышла на террасу.

Та покачала головой. Ей не хватило смелости рассказать тете Лилиан о пережитом приключении. Она понимала, как огорчит тетю известие, что Челайфер был готов преодолеть двести тридцать две ступени, чтобы избежать необходимости находиться в ее обществе.

Тогда миссис Олдуинкл попробовала справиться с его привычкой исчезать, держа гостя постоянно в поле своего зрения. Она устроила так, чтобы Челайфер всегда сидел за столом рядом с ней. Зазывала его на прогулки пешком и в автомобиле, просила составить себе компанию в саду. Теперь не без труда и пуская в ход всевозможные стратегические уловки, Челайферу удавалось улучить момент свободы и одиночества. В первые несколько дней пребывания здесь ему достаточно было лишь сказать: «Мне надо пойти к себе, чтобы написать письмо». И все. Миссис Олдуинкл прониклась таким восхищением творческим потенциалом Челайфера, что не смела возражать и не отпускать его. Но уже скоро хозяйка нашла способ лишить его и этой возможности, настаивая, что ему будет лучше сочиняться в тени падубов или в одном из выложенных из пористого песчаника гротов в стене нижней террасы. И Челайфер зря тратил время, объясняя, что терпеть не может читать или писать вне стен дома.

– Но в том восхитительном окружении, – упорствовала миссис Олдуинкл, – вас может посетить особенное вдохновение.

– Единственное окружение, которое действительно дарит мне вдохновение, – это бедняцкие кварталы Лондона к северу от Хэрроу-роуд, например.

– Неужели? – вскидывалась миссис Олдуинкл.

– Уверяю вас, что это чистейшая правда.

И тем не менее ему приходилось отправляться под кроны падубов-остролистников или в гроты. Держа почтительную дистанцию, миссис Олдуинкл имела возможность почти непрерывно видеть его. Причем примерно каждые десять минут она на цыпочках приближалась к его пристанищу и, улыбаясь, как она воображала, улыбкой Сибиллы, прижав указательный палец к губам, клала рядом с его неизменно остававшимся девственно-чистым листом бумаги букет из поздних роз, георгинов, астр или же несколько розовых ягод, сорванных с бересклета. Галантно, используя какую-нибудь затертую и не слишком искреннюю фразу, Челайфер благодарил ее за дары, и с прощальной улыбкой, теперь уже не Сибиллы, но исполненной нежности и сладости, миссис Олдуинкл так же тихо удалялась, как Эгерия, расстававшаяся с царем Нумой, оставив ему новый повод для вдохновенных трудов. Однако ее усилия не срабатывали, поскольку, когда бы она ни спросила, много ли он сочинил, Челайфер отвечал: «Ни строчки», одновременно улыбаясь ей улыбкой сфинкса, какую миссис Олдуинкл находила мистически загадочной и странной.

Часто миссис Олдуинкл делала попытки направить разговор на те возвышенные темы, к тем высотам духа, откуда казалось естественно и просто обратиться к такому предмету, как любовь. Две души, привыкшие дышать разреженным воздухом религии, искусства, этики или метафизики, легко могли бы существовать в атмосфере идеальной любви, территория которой простирается перед всеми, кто способен покорить такие же высоты духовности. Миссис Олдуинкл считала, что к любви непременно надо спускаться с неземных высот. Фигурально выражаясь, ты сажал свой аэроплан на заснеженную вершину Попокатепетля, чтобы потом совершить спуск к тропической tierra calientе[19] на лежавших у подножия равнинах. Но вот беда – с Челайфером невозможно было одолеть вместе ни одной из подобных вершин. Стоило, например, миссис Олдуинкл начать с жаром рассуждать о поэзии и счастье родиться поэтом, как он скромно признавался, что вовсе не поэт, а лишь посредственный игрок в гальму – то есть китайские шашки.

– Но как вы можете отзываться о себе подобным образом? – восклицала хозяйка. – Это же богохульство по отношению к искусству и вашему таланту! Разве вы не наделены талантом?

– Разумеется. Как выясняется, у меня большой талант редактора «Журнала кроликовода-любителя», – отвечал Челайфер с очаровательной улыбкой.

Иногда она сразу стартовала с темы любви, но без особого успеха. Челайфер вежливо соглашался с каждым ее словом, а когда миссис Олдуинкл начинала наседать, желая узнать его мнение по данному вопросу, произносил:

– Я ничего не знаю об этом.

– Но вы обязаны знать, – настаивала она. – У вас должна быть своя точка зрения. Вы же наверняка имеете опыт.

Челайфер качал головой.

– Увы, – печально вздыхал он, – никакого опыта у меня нет.

Это было безнадежно.

– Что мне делать? Как поступить? – в отчаянии задавала вопросы миссис Олдуинкл в ночные часы.

Вооруженная всей мудростью своих восемнадцати лет, Ирэн предлагала наилучший выход из положения: перестать думать о нем. По крайней мере в таком смысле. Миссис Олдуинкл не соглашалась. Она полюбила, потому что верила в любовь, желала любви, и повод для нового страстного романа подвернулся сам собой. Она спасла поэта от гибели. Как же могла она не влюбиться в него? И хотя обстоятельства и сама личность являлись в основном плодами ее воображения, она влюбилась почти сознательно в эти обрывки своих фантазий. Но вот для того чтобы избавиться от влюбленности, пути не существовало. Романтические вожделения пробудили гораздо более глубинные инстинкты, смягченными и олитературенными проявлениями которых они, по сути, являлись. Мужчина молод, хорош собой. Это факты, а не плоды фантазий. И эти низменные желания, пробужденные ото сна, получившие ясную цель для удовлетворения – как теперь их можно загнать обратно? «Он – поэт. Из любви к поэзии, по страстности своей натуры и еще потому, что я спасла его, моя влюбленность в него была неизбежной». Ах, если бы все исчерпывалось только этим! Тогда у миссис Олдуинкл оставалась бы возможность последовать совету Ирэн. Но из темных глубин и неизведанных пропастей ее естества доносился другой голос: «Он молод. Красив. Дни жизни каждого из нас сочтены и быстротечны. Я старею. Но мое тело томится любовной жаждой».

Как же могла она перестать думать о нем?

– А вдруг он тоже полюбит меня, хотя бы немного? – продолжила миссис Олдуинкл, получая извращенное удовольствие от мучений, которые причиняла сама себе. – Вдруг он ответит на мое чувство, поняв причины моих поступков, прочитав мои мысли, потому что прежде всего я сама люблю его, восхищена его творчеством, понимаю чувства художника и умею проникаться ими. Но не отпугнет ли его мой уже преклонный возраст? – Она уперлась взглядом в зеркало. – У меня старое лицо.

– Вовсе нет! – возразила Ирэн.

– Я покажусь ему отвратительной, – не унималась миссис Олдуинкл. – Этого окажется достаточно, чтобы оттолкнуть его от меня, пусть даже он обнаружит во мне иные привлекательные черты. – Она глубоко вздохнула. Слезы медленно заструились по обвислым щекам.

– Не надо так говорить, тетя Лилиан! – воскликнула Ирэн. – Не надо!

Слезы навернулись на глаза ей самой. В этот момент она сделала бы все, только бы вернуть счастье тете Лилиан. Ирэн обняла ее за шею и поцеловала.

– И не печальте себя так сильно, – прошептала она. – Просто больше не думайте об этом. Что особенного в этом мужчине? Почему он так важен для вас? Вам следует думать прежде всего о многих людях, которые действительно вас любят. Например, я, тетя Лилиан. Я люблю вас очень-очень…

Миссис Олдуинкл довела себя страданиями до определенной степени успокоения. Она промокнула слезы из уголков глаз платком.

– Если буду рыдать, – сказала она, – то стану и вовсе некрасивой.

Наступило молчание. Ирэн продолжала расчесывать волосы тети, она уже надеялась, что мысли той направлены в другом направлении.

– По крайней мере, – сказала миссис Олдуинкл, прерывая долгую паузу, – тело у меня молодое.

Эта реплика расстроила Ирэн. Ну почему тетя Лилиан не могла думать ни о чем другом? Однако ее расстройство скоро перешло в смущение, в смятение и даже в стыд, когда миссис Олдуинкл решила продолжить тему и ударилась в интимные физиологические подробности. Несмотря на пять лет школы тетушки Лилиан, на сей раз Ирэн была в шоке.