Которые вершинами своими закрыли неба
синеву. Ни облачка.
Но на небе вальсируют сегодня боги под
музыку морских ветров,
И добродетели им составляют пары.
Храм Весты на брегу
Кружится в танце тоже, позабыв свое
предназначенье быть
Невинности пристанищем, спешит принять
участье в торжестве.
Сжимая кадуцей в деснице и крылышками
шпоры заменив,
Богоподобный Цезарь молодой летит, летит
к победе над врагами,
И, озирая моря синеву, пронизывающим
взглядом видит все.
Приветствует ликующее братство моряков,
благодарит за помощь.
А берег тоже полнится народом, когда, с моста
на землю соскочив,
Заканчивает Цезарь путь свой славный. Народ
смеется, город в торжестве,
И головы, и головы повсюду встают повыше,
чтобы все увидеть,
Теснят друг друга и слетают вниз, и падают
в пучину.
По спирали нисходит с неба красота сама,
чтоб символично
Отразиться молнией в богах: в Юпитера
могучем торсе и
В изящнейшем бедре Юноны дивной, скользит
по Марсову щиту
И заставляет добродетели сверкать особо ярко
в их волшебном танце.
Но замирает аллегория спирали, когда
вздымает Цезарь руку вверх,
Повелевая. Все каменеет перед ним тогда.
И житель городской,
И даже красота, свою уместную причастность
исчерпав, спешит исчезнуть,
Промелькнув незримо в последний раз вдоль
борта кораблей».
Перечитывая эти строфы, я льщу себя надеждой, что приблизился здесь к вершинам международных стандартов игры в китайские шашки, именуемые еще гальмой. Добавь я немного стараний и смог бы запросто бросить вызов, чтобы сыграть матчи против мсье Кокто и поэтессы Эми Лоуэлл. Огромная честь для меня! Я просто трепещу, думая о возможности этого.
Но вернемся к нашим цезарям. Их образы преследовали меня многие годы. Я строил обширные планы вместить половину вселенной в два-три десятка поэм об этих монстрах. Начать с того, что они вместилище всех грехов, но… и обладатели добродетелей. Искусство, наука, история, религия – для этого нашлось бы соответствующее место. Но из них так ничего и не вышло, из моих цезарей. Я скоро понял, что сама идея была слишком объемной и претенциозной, не поддающейся реализации. Начал я с Нерона, то есть с актера. Итак, «Нерон и Спорус гуляют в саду Золотого дома»…
«Темнота и воздух ароматами пропитан.
Прикоснись к щеке, погладь по волосам.
И нежно я ласкаю пальцами сокровища
Твоей красы, о, Спорус!
Луна сияет спелым яблоком на древе,
И светлячки мерцают в виноградниках
Как звездочки на этом дивном небе,
То загораясь, то вдруг угасая. Непрестанно
Бьет струями вода в фонтанах. Соловьи поют.
Но время убегает прочь, показывая тщету
Любви греховной. От христиан лишь пепел остается.
Их смелые сердца мертвы, сгоревшие в кострах.
И ты, мой милый Спорус, ты и я,
Мы тоже скоро умереть должны. И мы умрем».
Но мой следующий монолог был выдержан в философском ключе. В нем я изложил причины для существования аналога гальмы в поэзии, в которые на момент написания произведения еще верил. Вот этот фрагмент.
«Сквозь смутный христианства свет
Прозрел я неземную яркость глаз твоих,
Увидел бледность красоты твоей,
Расцветшей примулой в ночи.
Бесцветно все во тьме, но можно поклоняться Богу,
Который сам пошел на медленную смерть, чтобы 
