Олдос Хаксли – Двери восприятия. Рай и Ад. Вечная философия. Возвращение в дивный новый мир (страница 46)

«Не введи во искушение» – вот каким принципом должны руководствоваться все общественные организации; соблазнов следует опасаться и, по мере возможности, их устранять при помощи соответствующих экономических и политических шагов. Во-первых, распространение и общее признание Вечной Философии в любой форме будет содействовать удержанию мужчин и женщин от искушения поклоняться преходящему, будь то церковь, государство, революция или индивидуализм; все перечисленное по самой своей сути неизбежно противоречит любви к ближнему. Далее вступает децентрализация, широкое распространение мелкой частной собственности на землю и средства производства, ликвидация как государственных, так и корпоративных монополий, разделение экономической и политической власти (на чем не уставал настаивать лорд Актон[372], твердивший, что такова единственная гарантия гражданских свобод по закону). Эти социальные преобразования должны помешать честолюбивым индивидуумам, организациям и правительствам поддаться соблазну установить тиранию; кооперативы же, демократические профессиональные организации и городские собрания должны освободить народные массы от искушения перевести децентрализованный индивидуализм в откровенное буйство. Конечно, ни одна из этих неоспоримо желательных реформ не может быть осуществлена до тех пор, пока суверенные государства будут считать своим естественным состоянием подготовку к войне друг с другом. Современную войну могут вести только страны со сверхразвитой промышленностью; страны, где экономическая мощь находится в руках государства или нескольких монополистических корпораций, которые легко облагать налогом или, при необходимости, временно национализировать; страны, в которых трудящиеся, не обладающие частной собственностью и лишенные корней, могут быть легко перемещены с места на место и «построены» производственной дисциплиной. Любое децентрализованное общество свободных, не подвергающихся принуждению мелких частных собственников, общество со сбалансированной экономикой в воинственном мире вроде нашего станет жертвой любого другого общества, где производство высоко механизированное и централизованное, где народ не имеет частной собственности и потому легко поддается принуждению, – то есть общества, в экономике которого имеется явный перекос. Вот почему индустриально слаборазвитые страны наподобие Мексики или Китая хотят одного – стать Германией, Англией или Соединенными Штатами Америки. До тех пор, пока будет существовать организованное «безлюбие», зримым проявлением которого выступают войны и подготовка к ним, не может быть и речи об уменьшении «безлюбия» в экономических и политических отношениях – как в границах отдельных стран, так и всего мира. Войны и подготовка к ним постоянно искушают сделать нынешнее дурное, забывшее о Боге общество еще более скверным, а технологии между тем становятся все более эффективными.

Глава 6

Укрощение страстей, отрешенность, праведная жизнь

Это сокровище Царствия Божия, его скрыло время, и многообразие, и собственные деяния души – словом, ее сотворенность. Но по мере того как душа, глядя вперед, расстается со всем этим многообразием, открывается в ней Царствие Божие[373].

«Наше царствие уходит» – это обязательное и неизбежное следствие того, что «да приидет царствие Твое»[374]. Ведь чем больше «Я», тем меньше Бога. Вечная божественная полнота жизни уготована лишь тем, кто осознанно расстался с раздираемой противоречиями жизнью страстей, корысти, эгоцентрического мышления и чувств, желаний и действий. Укрощение страстей, осознанное умерщвление «Я» с бескомпромиссной твердостью пропагандируется в канонических текстах христианства, индуизма, буддизма, прочих больших и малых религий, а также в поучениях теоцентричных святых и духовных реформаторов, которые сами проживали и разъясняли для других принципы Вечной Философии. Впрочем, подобное «изничтожение себя» вовсе не является – по крайней мере, для людей сведущих – концом пути. Это всего-навсего инструмент, незаменимое средство достижения цели. По словам того, чьи размышления уже не раз цитировались на этих страницах, всем нам необходимо «постичь истинную природу и ценность самоотречения и укрощения страстей».

Что до их природы, то взятые сами по себе они не могут быть отнесены к признакам добра или к святости; они ничуть не способствуют нашему возвышению над миром, не снабжают подлинным пропитанием Божественную Жизнь в наших душах, не обладают ускоряющей и освящающей силой; единственная их ценность в том, что они устраняют препятствия на пути к святости, сокрушают преграды между нами и Господом и прокладывают путь в наши души ускоряющему и освящающему духу Божьему, который один способен вдохнуть Божественную Жизнь в наши души или наделить их мельчайшей частицей истинной святости или духовной жизни… Посему возможно установить причину, по которой многие люди не только ничего не приобрели к своей выгоде, но и потеряли немало, предавшись укрощению страстей. Они исходно затруднились верно понять суть и ценность этого укрощения. Они предавались укрощению ради него самого, как если бы оно было благом само по себе; сочли, что оно причастно истинной святости, и потому остановились на сем, не пожелали пойти далее, довольствовались самовосхвалением за этакое достижение. Потому-то стали они самоуверенными, угрюмыми и суровыми судьями для всех, кому не выпало преуспеть в схожем начинании. Так что самоотречение привело их к тому же, к чему других людей приводит следование страстям: оно воздвигло преграду между Всевышним и их душами; вместо того, чтобы по-настоящему умертвить собственное «Я», они лишь укрепили его власть.

Обуздание и искоренение страстей, будучи благом, все же стоит наособицу: его нельзя признать высочайшим благом. Куда полезнее отыскать мудрость. Когда последняя найдется, все вокруг возрадуются.

Жизнь в вере (о чем я могу судить по личному опыту) отнюдь не сводится к молитвам и соблюдению прочих обязанностей перед Богом: ведь натура человеческая изрядно ухудшается вследствие бытия по мирским законам. Гордыня и самомнение, укоренившиеся в душе из-за нашей греховности, изыскивают способы безмерно окрепнуть при посредстве религии, если душа не встала на путь, ведущий к познанию и истинному смирению. Во вмешательствах и противоречиях воли (которых не избежать ни одной религиозной общине) вижу я, как мое сердце твердеет, так сказать, будто камень; смягчить его в силах только искренняя молитва, посредством которой душа взывает к Богу и учится у Него истинному самоуничижению.

Однажды, когда я сетовала, что приходится есть мясо и не каяться, мне сказали: порой в такой скорби больше самолюбования, чем желания искупить вину.

Тот факт, что укротившим свои страсти людям в некотором отношении приходится хуже тех, кто своим страстям потворствует, подтверждается множеством примеров из истории, художественной литературы и дескриптивной психологии[376]. Скажем, пуританин вполне мог блюсти все основные добродетели (благоразумие, стойкость, умеренность и целомудрие), оставаясь при этом очень плохим человеком; слишком часто такие добродетели сопровождаются – по сути, они причинно связаны – грехами наподобие гордыни, зависти, гневливости, неприязни, доходящей порой до откровенной жестокости. Ошибочно принимая средства за цель, пуританин воображал себя святым на основании своей способности к стоическому воздержанию. Но стоическое воздержание есть попросту превознесение более почтенной, если угодно, стороны «Я» за счет менее почтенных сторон. Святость же, напротив, представляет собой полное отрицание индивидуального «Я» со всеми его достойными и недостойными сторонами, вкупе с подчинением индивидуальной воли Богу. Чем больше человек привязан к таким понятиям, как «Я», «мое» и т. д., тем меньше его стремление к объединяющему познанию божественной Основы. Укрощение страстей должно воплощаться в отрешенности или (цитируя Франциска Сальского) в «святом бесстрастии», иначе оно просто перенаправит индивидуальную волю в другое русло, не только не ослабив его ток, но даже увеличив. Как всегда и бывает, лучшие люди в развращенности становятся наихудшими. Различие между укротившим свои страсти, но по-прежнему горделивым и сосредоточенным на себе стоиком, с одной стороны, и отчаянным гедонистом, с другой стороны, заключается в следующем: гедонист, человек слабохарактерный, ленивый и в душе стыдящийся себя, не имеет ни сил, ни побуждения причинять вред кому-либо или чему-либо, не считая собственных тела, разума и духа; тогда как стоик, обладая всеми второстепенными достоинствами и взирая свысока на тех, кто на него не похож, морально готов и вполне способен причинять вред – с немалым размахом и без всяких угрызений совести. Полагаю, это очевидно, однако на современном религиозном жаргоне словом «аморальный» характеризуют почти исключительно человека, невоздержанного в плотских удовольствиях. Люди же добропорядочные, но алчные, честолюбивые, жестокие, скрывающие жажду власти за соответствующей идеалистической маской, не только не подвергаются осуждению, но признаются образцами добродетели. Представители организованных церквей начинают творить нимбы над головами тех, кто старательно раздувает пламя войн и революций, а во всеуслышание причитают по поводу того, что наш мир пребывает, увы, в столь плачевном состоянии.