Олдос Хаксли – Двери восприятия. Рай и Ад. Вечная философия. Возвращение в дивный новый мир (страница 47)

Вопреки распространенному будто бы мнению, укрощение страстей нисколько не сводится к суровому физическому образу жизни. Да, возможно, что определенные лица при определенных обстоятельствах способны достичь главной цели человечества при помощи суровых физических самоограничений. Однако в большинстве случаев аскетизм такого рода ведет, кажется, не к освобождению, а к чему-то совершенно иному, а именно к обретению «психических» способностей. Умение добиваться ответа от небес на мольбы, целительский дар, способность заглядывать в будущее или в разум другого человека, – вот качества, которые, похоже, зачастую имеют некую причинную связь с постами, бдениями и самоистязаниями. Многие среди великих теоцентричных святых и духовных учителей признавали существование сверхъестественных способностей, но только для того, как правило, чтобы высказать сожаление по этому поводу. Они говорили, что думать, будто эти «сиддхи»[377], как называют их индусы, имеют нечто общее с освобождением, – опасная иллюзия. Подобное либо никак не связано с достижением главной цели в жизни, либо (если ему уделяют чересчур много внимания) становится препятствием на пути духовного развития. Имеются и другие отрицательные проявления физического аскетизма. В своих крайних формах он чреват угрозой для здоровья, – а человеку с ослабленным здоровьем очень трудно постоянно совершать необходимые духовные усилия. Поскольку же физический аскетизм подразумевает трудности и муки, привлекая при этом сторонние взгляды, он очень часто искушает людей тщеславных, стремящихся к установлению всякого рода рекордов. «Со всеми своими внешними упражнениями, каковые из собственного своего основания обращаешь ты на себя самого, ты остаешься не отреченным от себя самого при восприятии внешних превратностей»[378]. Так пишет Генрих Сузо, делясь собственным опытом, который привел его, подобно Будде Гаутаме многими столетиями ранее, к отказу от умерщвления плоти. А святая Тереза замечает, что налагать на себя великую епитимью гораздо проще, чем терпеливо, с любовью и смирением нести обычные тяготы повседневной семейной жизни (впрочем, сама она, вплоть до последнего дня, предавалась самым жестоким самоистязаниям; нам не дано знать, действительно ли эти страдания помогли ей в обретении объединяющего познания с Богом – или она их ценила и практиковала ради тех психических способностей, которые муки помогали развивать).

Наш дорогой святой (Франциск Сальский. – Авт.) не одобрял тех, кто безудержно постится. Он говаривал, что перекормленное тело духу претит, а тело недоедающее не в силах удержать дух.

Так же поступают… и с молитвой, которую творят, полагая, будто вся польза от нее состоит в достижении ощутимых удовольствия и благочестия, и стараются извлечь их (как я говорю), вырывая силой, уставая и утомляя способности и разум, и, когда не достигнут сего удовольствия, долго не могут утешиться, думая, что не сделали ничего. Стараясь добиться этого, они теряют истинные благочестие и дух, состоящие в том, чтобы упорствовать в молитве с терпением и смирением, не доверяя себе, лишь для того, чтобы благодарить Бога[379].

Чтобы душа могла божественно расшириться и наслаждаться, вкушая от всех вещей горних и дольних, со свободой духа ощущая общее во всем. Чтобы элементы соединились во все естественные составы и существа, нужно, чтобы они не были пристрастны ни к какому отдельному цвету, запаху или вкусу, и тогда они смогут взаимодействовать со всеми вкусами, запахами и цветами; также и духу подобает быть простым, чистым и нагим от всех видов естественных пристрастий, как сиюминутных, так и привычных, чтобы он мог свободно, с широтой духа сообщаться с Божественной Премудростью[380].

Молвит один, что не может поститься, но скажет ли он, что не может любить Бога? Кто еще признается, что не помышляет сохранить девство или раздать все имущество, чтобы поспособствовать страждущим, но сможет ли он сказать мне, что не способен возлюбить своих врагов? Нужно лишь заглянуть в собственное сердце, ибо Господь не просит у нас того, за чем пристало идти в дальние края.

Любой, кто желает поступать таким образом, может сполна предаться укрощению страстей в условиях обычной повседневной жизни – даже не прибегая к суровым телесным самоограничениям. Вот правила, составленные для дамы Гертруды Мор автором «Священной мудрости».

Во-первых, должно ей делать все то, что положено по всякому закону, человеческому ли, Божьему ли. Во-вторых, надлежит ей избегать того, что запрещено человеческими или Божьими законами – или же Божественным Промыслом. В-третьих, должной ей терпеливо и твердо преодолевать все преграды и противоречия перед естественной волей, воздвигнутые Руцей Божьей. Таковы будут, воистину, скука, соблазны, телесные увечья и недуги, хвори и немощь, либо потеря друзей и нужда в утешении и уюте. Все сии страдания следует переносить терпеливо, будь то Господом ниспосланные или от созданий Его исходящие… Таково укрощение страстей, коему пристало следовать даме Гертруде или любой другой душе, а укрощения иного рода не следует внушать или налагать.

Подводя итог, можно сказать так: наилучшим укрощением страстей будет то, которое приводит к уничтожению собственной воли, корысти, обращенных на себя мышления, желания и воображения. Крайние формы физического аскетизма вряд ли обеспечат такой результат. А вот смиренное восприятие происходящего в ходе нашей повседневной жизни (за исключением, разумеется, наших грехов) принесет, скорее всего, нужные плоды. Если предпринимаются некие специфические упражнения в самоотречении, то они должны быть неброскими, безопасными для здоровья и лишенными духа состязательности. Так, если говорить о пропитании, большинство людей посчитает истинным укрощением страстей отказ от продуктов, которые эксперты по питанию объявили вредными. А что касается отношений между людьми, то самоотречение должно принимать форму не показушного смирения, а сдержанности в речах и поступках, форму избегания недоброжелательных или легкомысленных слов (на практике это означает отказ от пятидесяти процентов обычных разговоров), умения вести себя спокойно, но бодро, когда внешние обстоятельства или состояние здоровья могут вызывать тревогу, угрюмость или излишнее возбуждение.

Кто проявляет милосердие, дабы вновь родиться на небесах, или ради славы, или ради награды, или из страха, такое милосердие не может считаться истинным.

В местечке Цзан царь Вэнь-ван повстречал необычного рыбака, который удил рыбу, не имея крючка. Иметь крючок, не имея крючка, – значит обладать «вечным крючком». Вэнь-ван хотел взять его к себе и вручить ему бразды правления, но, опасаясь неудовольствия своих главных советников и старших родичей, в конце концов отказался от этого намерения.

Господи! Что бы Ты ни даровал мне в этой жизни, надели тем же моих врагов; и чем бы Ты ни вознаградил меня в жизни будущей, даруй то же всем правоверным, а что касается меня, то я ищу Тебя в Тебе. Лиши меня рая и ада, но не лишай возможности лицезреть Тебя[384].

Рабия, святая суфизма, говорит, мыслит и чувствует категориями благочестивого теизма; буддийский богослов – категориями безликого нравственного Закона; китайский же философ, с характерным для него юмором, опирается на категории политики. При этом все трое настаивают на необходимости отказа от корысти – не менее строго, чем Христос в Своем обращении к фарисеям, которых Он корил за себялюбивую набожность; а Кришна в «Бхагавад-гите» велел Арджуне выполнять заповеданный небом долг, не ожидая награды и не опасаясь наказания.

Святого Игнатия Лойолу однажды спросили, как бы он себя повел, вздумай папа римский преследовать Общество Иисуса. Лойола ответил: «Я бы четверть часа молился, а потом бы попросту все забыл».

Пожалуй, это самая труднодостижимая форма укрощения страстей – прийти к «святому бесстрастию» в восприятии временных успехов или неудач в том деле, которому человек отдает все свои силы. Если дело закончилось успехом, это хорошо; если случилось поражение – это тоже хорошо, пусть ограниченному и закрепощенному временем уму такое отношение видится совершенно непостижимым.

Великий же человек, усваивая одно за другим частные мнения, становится беспристрастным. Он остается господином всякому приходящему извне суждению и ни к одному из них не склоняется. Внутри него есть как бы управляющий, который не позволяет исходящему из него мнению быть пристрастным.

Одного только необузданного желания… довольно, чтобы пленить душу и сделать ее грязной и уродливой, так что она никоим образом не может слиться с Богом, доколе не очистится от этого вожделения. Сколь же омерзительна та душа, что отдана на растерзание своим собственным неукрощенным страстям и вожделениям, и сколь далека она от Бога и Его чистоты![386]

Отвергший суетную радость будет в своих трудах кротким, смиренным и благоразумным, поскольку не будет ни трудиться поспешно и порывисто, побуждаемый раздражительным и вожделеющим удовольствием, ни тщеславно привязываться к оценке своих трудов, посредством его же, ни неосторожно ослепляться этой радостью[387].

Вычеркнем заботу о каждом дне и о каждом месте; для всего довольно своей заботы[388]. Суетное отношение к событиям, на которые мы не в состоянии повлиять (либо они еще не произошли, либо происходят недостижимо далеко от нас), представляет собой заражение ожидаемым или удаленным от нас злом, которое становится предметом беспокойства. Слушать четыре-пять раз в день новости по радио и комментарии к ним, читать ежедневные газеты, а также все еженедельные и ежемесячные журналы, – ныне это признается «разумным интересом к политике». Святой Хуан де ла Крус рассуждал бы, думаю, о потворстве праздному любопытству и взращивании суеты ради нее самой.