Глава 5
Милосердие и любовь к ближнему
Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.
Любовью возможно Его охватить и удержать, помышлением же никогда.
Всякий, вознамерившийся обрести созерцание (объединяющее знание. – Авт.) должен начать с пытливого вопрошания самого себя, насколько сильно он любит? Ибо любовь есть движущая сила разума (machina mentis), извлекающая оный из мира и возносящая ввысь.
Любовь – астролябия таинств Господа.
О, когда бы
Пресытившийся и забывший стыд
Проснулся и почуял вашу руку
И поделился лишним! Всем тогда
Хватило б поровну! [340]
Любовь непогрешима; она не ведает оплошностей, ибо все ошибки совершаются в желании любви.
Для любви нам открыто лишь известное, но мы никогда не знаем до конца то, чего не любим. Любовь – это способ познания; когда она в достаточной степени бескорыстна и сильна, это познание становится объединяющим знанием и тем самым приобретает качество непогрешимости. В отсутствие бескорыстной любви (проще говоря, любви к ближнему и милосердия) имеется только предосудительная любовь к самому себе, а ее следствием становится частичное, искаженное знание как о собственном «Я», так и о внешнем для «Я» мире вещей, живых существ, разума и духа. Упиваясь похотью, человек подчиняет себе «основания земли»[341], то есть использует законы Природы и духа ради достижения корыстных целей. В результате он «ничего не ощущает» и утрачивает способность к познанию. Его полное невежество добровольно; если он слепнет, то потому, что сам не желает видеть. Это добровольное невежество неизбежно чревато отрицательными последствиями. За гюбрис идет немезис, и порой возмездие принимает крайне драматический облик – когда добровольный слепец (Макбет, Отелло, Лир) оказывается в ловушке собственного честолюбия, деспотической власти или капризного тщеславия. Иногда возмездие менее заметно: скажем, в случаях, когда власть, богатство и слава сопутствуют человеку до конца его дней, зато непрерывно возрастает и невосприимчивость к благодати, вплоть до совершенной неспособности когда-либо вырваться из душной темницы самости и обособленности. Насколько велико может быть духовное невежество среди тех, кто ставит себе на службу «основания земли», показывает поведение кардинала Ришелье[342] на смертном одре. Священник, отпускавший грехи кардиналу, предложил этому великому человеку подготовиться душой к грядущему испытанию и простить всех своих врагов. «У меня никогда не было врагов, – ответил кардинал со спокойной искренностью невежды; многие годы интриг, накопления богатств и претворения в жизнь честолюбивых планов сделали его невежество таким же абсолютным, какой была его политическая власть. – Враги были у государства». Подобно Наполеону, Ришелье тоже «чувствовал мощь небес», отказывался проявлять любовь к ближнему и милосердие, а потому пребывал в неведении относительно собственной души и всего остального.
Здесь, на сем свете, возлюбить Господа лучше, нежели Его познать, а познавать низшее предпочительнее, чем их любить. Познавая, мы тем возносим их до нашего разума, а любовью своей мы склоняемся пред ними и становимся их слугами, как скупец становится слугой своего золота.
Это замечание на первый взгляд кажется несовместимым с мнениями, приведенными выше. Но на самом деле святой Фома просто проводит различие между несколькими формами любви и познания. Лучше любить-познавать Бога, чем просто узнать о Боге без любви, прочитав теологический трактат. С другой стороны, золото не подлежит полному познанию через любовь скряги (вернее, через плотское вожделение), или посредством абстрактной любознательности ученого-исследователя, или же через бескорыстную любовь-познание мастера по металлу или поклонника его творчества, который восторгается красотой изделия, а не его ценностью или возможностью обладания. То же самое относится ко всем сотворенным вещам и разумным живым существам. Плохо любить-познавать их посредством обращенных на себя корыстных побуждений; куда полезнее познавать их с бесстрастностью ученого, но лучше всего дополнить абстрактное бескорыстное знание подлинной бескорыстной любовью-познанием, наделенной качеством эстетического наслаждения (или любви к ближнему, или тем и другим одновременно).
У нас есть понятие о счастье, а достичь его мы не можем. Мы видим образ истины, но в руках у нас остается лишь обман. Мы не способны ни пребывать в полном неведении, ни знать наверное, и это знак того, что мы были на той ступени совершенства, с которой, к несчастью, пали[343].
По причуде филологии – по всей видимости, это вовсе не случайность, а очередное, более тонкое выражение глубоко укоренившейся в человеке жажды невежества и духовной тьмы – в современном английском языке слово charity («милосердие; любовь к ближнему») сделалось синонимом слова almsgiving («благотворительность») и почти перестало употребляться в прямом значении, почти перестало обозначать высшую, наиболее близкую к божественной форму любви. Вследствие такого обеднения нашего запаса психологических и духовных терминов, и в лучшие-то времена не слишком обширного, слово love («любовь») вынужденно взвалило на себя дополнительное бремя. Мы бойко повторяем, что «Бог есть любовь», что нужно «возлюбить ближнего своего, как себя самого», но, к сожалению, словом «любовь» ныне обозначается все – от восторженных поцелуев на киноэкранах (крупным планом) до тех чувств, которые испытывают к неграм-рабам Джон Вулмен или Пер Клавер[345], два земных столпа Святого Духа; от вопящей, поющей и машущей флагами толпы в «Шпорт-палас» или на Красной площади до состояния одинокого созерцателя, погруженного в любви, здесь путаница в мыслях отменно служит целям «невозрожденных» и разделенных человеческих натур, которые, уверяя, будто почитают Бога, на самом деле прислуживают Мамоне, Марсу или Приапу[346].
Знатоки духовной жизни в длинных текстах, равно как и в коротких афоризмах и притчах, описали природу истинной любви к ближнему и отделили ее от других, более низких форм любви. Давайте по порядку рассмотрим основные характеристики этой формы. Во-первых, любовь к ближнему бескорыстна, не ждет награды и не позволяет себе огорчаться, когда за добро ей воздают злом. Бога следует любить за то, что Он есть, а не за Его дары, и всякую личность или вещь надлежит любить во имя Бога, ибо они суть храмы Святого Духа. Более того, поскольку любовь к ближнему бескорыстна, она просто обязана быть всеобщей.
Любви не нужны иные причины существования, помимо нее самой, или иные плоды; она сама по себе плод и сама по себе наслаждение. Я люблю потому, что люблю; я люблю, потому что могу любить… Из всех порывов и движений души любовь – то единственное, посредством чего тварь Божья, пускай не на равных, может общаться с Творцом и возвращать кое-что, хотя бы схожее с полученным в дар… Когда Господь любит, Он желает лишь одного – быть любимым, ибо ведает, что всех, кто любит Его, любовь сделает счастливыми.
У любви нет побочных целей, она не хочет ничего, только самой прирастать, и потому все для нее масло, подливаемое в ее огонь: она должна получить то, чего хочет, и ее нельзя разочаровывать, поскольку все (в том числе злое отношение любимых) естественным образом помогает ей жить так, как желается, и творить свое дело.
Гордятся люди рынка
ловкостью и смекалкой,
Но жизни путь проходят,
словно в неведенье детском…
Ни разу не помыслят,
чем жизнь их завершится.
Им бы Трактат постигнуть
об истине сокровенной,
Им бытие узреть бы
в яшмовом чайнике Дао…[347]
Некоторые люди хотят видеть Бога глазами, как видят корову; и они хотят любить Бога так же, как любят корову. Ее ты любишь из-за молока и из-за сыра и своей собственной выгоды. Так же поступают те люди, что любят Бога из-за внешних богатств и внутренней радости. На самом деле они Бога не любят, а любят лишь выгоду. Да, по правде сказать: все, к чему бы в своем усердии ты ни стремился и что не есть само по себе Бог, то никогда не сможет быть в такой мере благим, чтобы не стать тебе помехой для возвышенной Истины[349].
Нищим, о Господи, я молю о Тебе
Сильнее, чем способна молить тысяча царей.
Каждый хочет чего-то и просит у Тебя.
Я же пришел просить, чтобы Ты отдал мне Себя.
Мне претит всякая любовь ради Бога или в Боге. Такой любви любовь чистая вынести не может, ибо чистая любовь есть Сам Бог.
Как неусыпно мать охраняет свое единственное дитя, как дорожит она его жизнью, так пусть каждый объемлет своим благоволением все существа. Пусть он простирает свое благоволение сквозь все миры, пусть обнимает он их своим благосклонным духом и вдаль, и вглубь, и ввысь, без вражды, без тревоги, без ненависти. Стоя или лежа, сидя или ходя, в каждую минуту бодрствования пусть он предается осознанию этого, – этот путь жизни самый лучший на свете. Добродетельный, одаренный совершенною мудростью, потушивший в себе жажду плотских наслаждений, никогда не вступит вновь на путь рождений и смертей[352].
Учись смотреть одинаково на все существа, видеть одно «Я» во всех.
Вторая отличительная особенность любви к ближнему состоит в том, что она, в отличие от низших форм любви, не является эмоцией. Она начинается как усилие воли и достигает своего пика как чисто духовное озарение, как объединяющая любовь-познание сути.
