Олан Красиков – Слишком много Кощеев (страница 5)

Так я себя накручивал, пока шёл по тропинке, хотя и понимал, что когда дойдёт до дела, все эти мысли сами уйдут и останется только любопытство, что же это за царство такое, куда все рвутся, да не все попадают.

Дошли мы до вершины, пролезли один за другим через дырку, что дало название этой скале, и очутились на том самом узеньком карнизе, который обрывался в глубокую пропасть, на дне которой должна была быть привязана страховочная сетка. Вот только её там не было. Нет, не то чтобы сетки не было, а пропасти не было. Вообще. Зато была новая скала, возвышающаяся над нами. Крутая, но не отвесная. И как я понял, на неё-то нам и надо забраться. Задачка, в общем-то, не сложная, начать и кончить. Только лезть куда-то мне почему-то ну совсем не хотелось. Блинами с творогом меня там вряд ли кто накормит. И если бы я так от души не заправился у Василины блинами, хотя и без творога, то может быть, я бы и не стал продолжать этот странный подъем неизвестно куда. Я на всякий случай пошлёпал ладошкой по скале, убедился, что это не виденье, а самая настоящая твёрдая скальная порода, вроде как габбро диорит, переглянулся с Ферапонтом да и полез наверх. Хорошо так полез, напористо, да только быстро понял, что что-то здесь все-таки не правильно, не так, как должно быть. Рюкзак почему-то начал съезжать мне на загривок, а картуз, если бы я его предусмотрительно не прицепил ремешком под подбородок, легко улетел бы наверх. И вот что удивительно, картуз стремился упасть наверх, а сапоги при этом стремились упасть вниз.

– Фер, – заорал я, – закрепись и держи меня, я, кажется, вверх падаю.

Вот что мне всегда нравилось в Ферапонте, так это то, что он обычно не задаёт глупых вопросов. Сначала он делает то, что надо, а уже потом уточняет. Вот и тут он сразу как-бы соединился со скалой в единое целое так, что ни его от скалы, ни скалу от него оторвать было бы невозможно. Я быстро развернулся и полез наверх задом наперёд. Потом закрепился, как смог, и стал страховать Ферапонта. Тот быстро сообразил, что к чему, и уверенно спустился или может правильнее, поднялся ко мне. Я полез дальше, но верх с низом опять поменялся местами, и пошло-поехало. Менялись верх с низом, право с левым. Цепляясь за камень, никак не угадаешь, куда же он будет падать, а куда будешь падать ты сам. Намаялись мы с этой скалой, не знаю, как, и уж точно поняли, что в одиночку там пройти невозможно. Но мы прошли. Не быстро, но прошли. Забрались на вершину и распластались на ней, намертво вцепившись в камни. Отлежались, обсудили ситуацию и решили, что передвигаться по-пластунски, конечно, надёжно, но не совсем красиво и очень неудобно. Ферапонт закрепился и руками и ногами, а я с трудом разжал вцепившиеся в камни пальцы, с опаской поднялся и сделал несколько шагов, насколько хватило страховочной верёвки. И ничего не произошло. Тогда поднялся и Ферапонт. Постояли, поозирались. Скала как скала. Только совсем не вершина, а подножье скалы. А сама скала возвышалась над нами, с той самой стороны, с которой мы сюда влезли. Или, наоборот, спустились. А вот туда ли, куда надо, мы влезли или спустились, этого мы пока понять не смогли. Никаких указателей, никаких надписей нет. Хорошо хоть, что место натоптанное, мы по натоптанному и пошли потихоньку. Все вокруг все то же, что и у Дыроватого Камня, мшистые валуны, розовеет зацветающий иван-чай, кустятся весёлые ромашки. Дальше натоптанная тропа углубилась в сосновый лесок, и под ногами замелькали невысокие кустики черники с поспевающей ягодой. Шли недолго, меньше часа. Потом тропа вышла из леса. Ну, как вышла? Мы по тропе вышли из леса на свободную от леса вершину холма. Здесь был установлен тёмный от времени дощатый стол, две скамьи вдоль стола, чуть дальше организовано кострище.

Тропинка ушла вниз по склону холма к наезженной дороге, а с холма открывался вольный вид на местную окрестность, недаром тут и место такое оборудованное. Можно, не утомляя ног, сидеть и рассматривать виды. Хотя по мне, так вид был не то чтобы шикарный и пышный, нормальный, в общем-то, обычный такой вид с возвышенности. Под холмом пролегала дорога, проходящая через нескошенные ещё поляны и упирающаяся через полверсты в высокое серое строение, окружённое каменным забором. Мы, не сговариваясь, прошли к столу и сели напротив друг друга. Как я и полагал, информация о месте нашего нахождения сразу же обнаружилась прямо на столешнице. Старая надпись «Hier war Gans» довольно аккуратно была вырезана на досках стола. Сразу же под ней несколько небрежно нацарапано «А здесь был Ваня». Коротко и ясно. Остальные вырезки на столешнице были той же направленности. Всякий, из оставивших автографы, явно старался показать, что вот проходил тут не кто-нибудь, а человек серьёзный, знающий буквы и даже умеющий написать своё собственное имя. И ничего с этим поделать нельзя. Это своего рода такая традиция. Стоит только обиходить в лесу удобное место для краткого отдыха, навес какой, или вот как тут стол со скамейками, так сразу сбегаются этому месту шибко грамотные люди с вострыми ножиками и не жалея своего времени начинают покрывать затейливой резьбой все ровные поверхности. Ну а те, кто не очень уверен в своей грамотности, те, обычно, пытаются изобразить свой собственный лик. Правда, если судить по изображениям, эти люди, как правило, имеют ярко выраженное жуткое уродство лица. Возможно, именно поэтому они и скрываются в лесах, где при всяком удобном случае оставляют свои автопортреты, как вопль своей страдающей души, угнетённой сознанием крайней непрезентабельности собственной физиономии. Когда же свободного места для вырезания не остаётся, для творческого самовыражения в ход идут плоские камни и окружающие скалы. Каждый уважающий себя лесной интеллигент кроме острого ножика всегда носит с собой ещё малярную кисть и пару банок трудносмываемой разноцветной краски. Вот этой краской они и вписывают свои имена на скальную поверхность и, возможно, считают, что этим вносят свой вклад в историю освоения этого мира, одновременно украшая окружающую природу. Хотя по мне, так смотрится все это корявое художество, как исполненные впопыхах могильные плиты.

– Ты, Ваня, не туда смотришь, ты лучше вот сюда посмотри.

Ферапонт отвлёк меня от моих глубоких раздумий о странностях человеческой натуры и постучал пальцем по столешнице. Я перегнулся через стол и, хотя надпись была перевёрнута, все же прочитал: «Шарапут». И надпись была не вырезана, а выжжена, будто по дереву водили раскалённой добела стальной спицей. Я потёр пальцем по надписи и поднёс ладонь к носу. Пахло горелой древесиной.

– Свежак. Тут он, голубчик. И куда же он теперь направился?

– А куда ещё он в дведевятом царстве пойти то сможет? Тут, Ваня, для всех одна дорога, в замок Кощея.

– Какого такого Кощея?

– Бессмертного, Ваня, какого же ещё. Вон он. Замок Кощея Бессмертного.

Феррапонт достал свой полевой бинокль, приложил его к глазам и ткнул пальцем поверх бинокля в сторону серого сооружения в конце дороги. Я, понятно, тоже повнимательнее поглядел на это странное здание и, оно мне почему-то не понравилось. Какая-то перевёрнутая призма с множеством выступов и впадин, ярусы закруглённых вверху стрельчатых окон, каменные зубцы, обрамляющие все горизонтальные поверхности. На входе возведён греческий портик из мрамора. И над всем зданием высится башня, похожая на минарет, но увенчанная золочёной маковкой, как на православных храмах. Все это нисколько не походило ни на военное укрепление, ни на человеческое жилье.

– Это, по-моему, не замок, это просто архитектурный винегрет.

– Это называется не винегрет, а эклектика. Каждый Кощей под себя строил, вот и получилось некоторое смешение разных стилей и форм.

– Один мужик, по имени Вильям, помнится, говорил, мол, в словах важно не их значение, а суть. Ты как все это не называй, хоть эклектикой, хоть винегретом, а все одно выходит винегрет. Да и причём тут каждый Кощей, если он один и к тому же бессмертный?

– Во-первых, этот твой Вильям рассуждал не о винегрете, а о розах. А во-вторых, Кощей Бессмертный это, Ваня, не имя с фамилией. Кощей это должность владетеля дведевятого царства. А имя у Кощея может быть любое, например Кощей Иван Палыч или ещё лучше Кощей Ферра Понт. Тут у них, в дведевятом, понимаешь ли, традиция такая, раз в сто лет выбирать нового Кощея и, представляешь, как раз вот нынче и наступила эта знаменательная дата. Приглашают буквально всех желающих, без ограничений. Видишь, на воротах замка об этом прямо так и написано.

И Ферапонт эдак, со значением, глянул на меня и улыбнулся своей располагающей улыбкой, то есть улыбкой, обозначающей, что он вот прямо сейчас расположен влезть в очередную аферу. Я ему про его улыбку ничего говорить не стал. Забрал у него его бинокль, через который он рассматривал этот как бы замок Кощея, и поглядел на это сомнительное здание уже вооружённым глазом. И точно. Действительно, прямо над воротами растянуто белое полотнище и на нем крупными буквами написано: «добро пожаловать».

Вот тут в мою простую и бесхитростную душу и закралось сомнение в правильности моего восприятия происходящих событий и моей роли в этих событиях. Ведь, что получается, никто нам про Кощея ни у нас, ни в этой дведевятой местности ничего не говорил, а Ферапонт мне тут, со знанием дела, рассказывает о местных владетелях, о традициях и обычаях, действующих здесь, как если бы он тут всю жизнь прожил. Или как если бы он давно и серьёзно готовился сюда попасть с целью захвата местной власти.