Олан Красиков – Мемуары Мага. История первая. Гибель Соттома и Гемерра (страница 7)
Царь Македонии Александр был не единственным, кого в прошедшие времена звали Великим и даже не единственным, кого звали Македонским. В империи Магриба тоже был когда-то Александр, имеющий личное звание Македонский. Но он не был ни царём, ни полководцем, он был магиком Магриба, и его предназначением было обеспечить защиту северных рубежей империи. В одной из горных македонских долин он воздвиг цепь последних в этом мире накопителей волшебной энергии, и когда гигантские пирамидальные сооружения начали работать, Александр получил своё личное звание – Македонский. Возможно, именно эти накопители и оберегли во время Последней войны северную заштатную провинцию Магриба – Грецию от разрушения. И чтобы удержать контроль над этими накопителями объединённые войска эллинов под предводительством царя Александра из Македонии, усиленные последователями магика Александра Македонского, были брошены для упреждающего удара по наметившемуся союзу царя Дария с хиндийскими мантиками.
В известной Магу истории мира был ещё один Александр, Александр Великий.
Александр Великий тоже не был царём, он был талантливым полководцем Магриба. Вот его целью как раз и была Хиндия, центр империи Хараппи. Наставники утверждали, что Александр был лучшим полководцем своего времени, не знающим поражения. Под его руководством армия Великого Магриба снесла пограничные заслоны Хараппи, разбила полевые армии и в длительном сражении сумела разгромить основные силы хараппцев под предводительством местного царя. Именовался ли этот царь Пором или нет, встречались ли в этой битве Александр и царь Пор или нет, об этом никому уже неизвестно. Великий Магриб успел получить сообщение, что армия Хараппи разбита и дорога на столицу Хараппи открыта. После этого мантики Хараппи нанесли по армии Александра удар такой магической силы, что земля вокруг на многие лиги вымерла и превратилась в пустыню. Так началась Последняя война.
Никого из трёх Александров уже давно не было среди живых, события, связанные с их именами смешались, и некому препятствовать вольной трактовке событий в любом желаемом направлении, исходя из собственных пристрастий и предпочтений.
Никомедас между тем вернул слуге опустевшую чашу и продолжил.
– Что же заставило Александра бросить вызов казалось непобедимому Дарию, каковы были его стремления? Разве ради одной только жажды славы или для собственного обогащения предпринял он этот рискованный поход в неведомое? Александр, как воспитанник Аристотеля, никогда не стремился к личной наживе, он хотел привнести в мир греческую гражданственность, установить согласие между людьми и дружеское общение.
Сопротивление диких варваров он усмирял силой оружия, а укротив и умиротворив беспокойные народы, он даровал им просвещение и законы, приобщая к великой греческой культуре. И все на территории, подвластной Александру, стали следовать его законам, и это сделало их счастливей. Если бы не покорение их Александром, они бы продолжали прозябать в дикости, покорение же заставило их благоденствовать и сожалеть о сородичах, пытавшихся сопротивляться и поэтому не доживших до счастливого времени их завоевания.
Маг оглядел заворожённо слушающих Софоса людей, задержался взглядом на бесстрастном лице сидящего у борта Гамида и понял, что Гамид, как представитель этих самых отсталых варварских народов, ну совершенно не разделяет убеждений Софоса в греческой исключительности и в своей собственной отсталости. И если не вмешаться, то Софос имеет большой шанс не пережить следующую ночь. Маг перевёл взгляд на продолжающего вещать Софоса, но внезапно почувствовал странное ощущение нереальности. Зрение начало расстраиваться, а Софос стал терять очертания. Маг сосредоточился на вновь открывшемся зрении, и картина начала постепенно проясняться. Появилось ощущение, что ни корабля, ни моря не существует, а вокруг Мага обширное помещение, наполненное людьми, и всё внимание этих людей обращено на человека, стоящего на трибуне, в чём-то схожего с Софосом, но в то же время и не имеющего во внешнем облике с ним ничего общего.
– Наш моральный долг, долг белого человека состоит в опеке над более отсталыми народами – веско ронял слова с трибуны холёный, странно одетый мужчина с тщательно подстриженными усиками и густой порослью волос, спускающихся с висков на щеки, подпёртые снизу жёстким воротничком белоснежной рубашки.
– Мы обязаны распространять цивилизацию среди азиатских народов, где до нас безраздельно властвовали полуварварство, регресс и невежество. И если неразумные страны не внемлют убеждениям и сопротивляются прогрессу, не замечая очевидных выгод для своего народа, то мы вынуждены для их же блага силой оружия прививать им британские ценности и осуществлять нашу цивилизаторскую миссию. Следующие их поколения будет только благодарны нам, оценят по достоинству наши с вами труды и, покорно следуя за нашими с вами потомками, легко расстанутся со своими старыми предубеждениями и будут лишь сожалеть своим отцам, впустую и бессмысленно сопротивлявшимся принятию британского образа жизни.
Оратор замолчал, посмотрел сквозь Мага и плавно начал расплываться в воздухе. Маг попытался усилием воли вернуть заинтересовавший его образ, и расплывающееся пятно начало снова собираться воедино, постепенно собираясь в фигуру человека на трибуне. Изображение задрожало и неожиданно сформировалось в виде худощавого негра с оттопыренными ушами, одетого в непривычное для Мага одеяние.
– Наша великая страна всегда отвечала на встающие перед ней вызовы, и мы никогда не свернём с пути продвижения свободы и демократии в тех странах Азии, что страдают от гнёта тирании и несправедливости. Мы боремся, и будем бороться за свободу личности и общечеловеческие ценности. И мы готовы помочь демократической части общества в их борьбе против кровавого тирана, совершающего преступления против человечности и осуществляющего геноцид собственного народа! Это наш долг, долг нашей великой свободной страны, и мы не можем смириться с неразумностью правительств и безответственностью народов, выбирающих путь иной, не совпадающий с единственно верным путём, по которому идёт наша просвещённая страна.
Негр, сделал выверенную паузу, наморщил лоб, демонстрируя озабоченность, посмотрел сквозь озадаченного Мага, и видение медленно растаяло. Маг снова увидел довольного Софоса, стоящего у противоположного борта, голубое небо и услышал плеск волн.
– Никомедас, впереди Дельфиний мыс – прокричал с кормы рулевой. Никомедас встал с кресла, подошёл к борту и, вглядевшись в очертания берега, махнул рукой. Кормчий начал отдавать приказания, матросы схватились за канаты, управляющие парусом, гортатор тоже коротко гаркнул, и гребцы заняли свои места на скамьях. Гортатор ударил в барабан, и весла дружно опустились в воду, разгоняя судно. Кормчий навалился на кормовые весла, и калас начал менять направление, отворачивая свой загнутый нос от берега и направляясь в открытое море. Матросы совместными усилиями развернули парус, поймали ветер и начали крепить канаты. Никомедас уже вернулся в кресло, попивал из бронзовой чаши вино и с важным видом слушал разглагольствования Софоса о величии греческих мореходов, не боящихся плавать прямо через открытое море, в отличие от египтян и финикийцев, боязливо крадущихся вдоль берега. Маг согласно покивал головой, показывая полное одобрение мнения Софоса, и ещё раз попытался расщепить зрение на три части, но новое зрение проскальзывало на периферии сознания и ускользало, не давая никакой картины. После нескольких неудавшихся попыток Маг прервал опыты и начал размышлять над возможностью использования внезапно проявившегося нового свойства своего Дара – предвиденья. Дар предвиденья был присущ практически всем волшебникам, но присутствовал неявно и проявлялся обычно слабо, в виде ощущений, влияющих на принятие решений при выборе возможных путей действия в сложных ситуациях. Видения чёткой, детальной картины будущего достигались у немногих волшебников. Возможность контролируемых видений встречалась ещё реже, такие волшебники были наперечёт и редко использовались в качестве боевых единиц. Исключением из правил был глава Верховного Совета Великого Магриба волшебник Горх, сочетающий в себе и качества боевого магика и контролируемый дар провидца. Остальные волшебники, использующие боевое искусство старались отказаться от неконтролируемого дара, потому что в момент видения, волшебник не мог контролировать события, происходящие вокруг, и становился лёгкой добычей врагов.
Маг оценивающе поглядел на Гамида, который спокойно вырезал из деревяшки очередную фигурку. Терять новое проявления своего дара Магу не хотелось, он уже решил, что такое свойство стоит риска его внезапного появления, а если в дальнейшем научиться управлять даром предвиденья или хотя бы предчувствовать начало его проявления, то опасность можно значительно уменьшить, а вот пользы от использования этого дара может быть очень много. Но до тех пор, пока Маг не научится управлять приступами внезапного предвиденья, придётся именно Гамиду охранять Мага в случае внезапного отключения его сознания от окружающего мира. Конечно, странно было бы доверять свою жизнь прирождённому убийце, тем более убийце, который долгие для него годы безуспешно пытался убить Мага, но других вариантов пока не было. К тому же Маг привык полагаться на своё искусство волшебника, и пока что волшебство его не подводило. Он вспомнил, как в первую же ночёвку на каласе, повернувшись на своей циновке с одного бока на другой, открыл глаза и обнаружил склонившегося над ним Гамида с обнажёнными кинжалами в руках. Обычно спокойное лицо Гамида было покрыто потом и выражало предельное напряжение. Маг сонно улыбнулся Гамиду.