Оксана Сибирь – Птичка - сборник рассказов (страница 6)
— Ген, а ты знаешь, что ты бесчувственное животное?
Он промолчал. Статья про водоотведение была дочитана. Он листал дальше.
— Ген, ну вот так всегда. Я всё для тебя, а ты.. — В голосе задрожали нотки. Гена выключил звук на телефоне, но память подсказывала текст монолога наизусть. Он мог бы читать лекции в институте благородных девиц по дисциплине «Женские монологи перед дверью туалета».
— Ну и сиди там. Я с тобой больше не разговариваю.
Глава двадцатая, стих третий. Классика. Гена выдохнул. Он знал, что, если переждать еще минуты три, наступит фаза «скорби и принятия». Обычно она сопровождалась уходом на кухню. Но сегодня что-то пошло не так.
Сначала он услышал всхлип. Один. Потом второй. Потом грудные, глубокие, идущие от самого нутра рыдания. Инна плакала так, будто ее бросили у алтаря, хотя на самом деле ее просто отделял от мужа кусок фанеры и Генина любовь к безнапорной канализации.
— Ну наконец-то. Хоть бы её на полчасика хватило, — с нечеловеческой усталостью подумал замученный в неволе Гена.
Он щелкнул замком. Дверь открылась. Инна стояла у стены, прижав к лицу платок (она специально носила платок, когда собиралась плакать — эффектно так). Гена молча обнял её, поцеловал в макушку и повел на кухню ставить чайник.
Он проиграл битву, но выиграл тридцать минут абсолютного, космического одиночества. Тридцать минут, когда он был не «любииимымый», не добытчиком, не мужем, а просто человеком с телефоном и статьей про трубы.
Серьезно. Не бриллианты, не носки и даже не гелевые бритвы. Тишину. Те самые 20 минут, когда вы не кричите «Выходи!», не стучите в дверь, не задаете вопросов про магазин и не рыдаете у замочной скважины. Мужчина в туалете с телефоном — это не предательство. Это медитация. Это психотерапия. Это единственное место, где он не должен быть героем, папой, добытчиком или «бесчувственным животным». Там он просто Гена. Который хочет дочитать про водоотведение. Поверьте, после такой паузы он выйдет к вам с улыбкой, готовый идти в магазин, слушать про вашу подругу Свету и восхищаться новыми джинсами. Но сначала — дайте ему дочитать. Хотя бы про гидроудар.
ПОЛЁТ, КОТОРЫЙ ВСЕГДА СО МНОЙ
Я люблю качели с тех пор, как научилась ходить. Нет, наверное, даже раньше. Может быть, еще в коляске я требовала ритмичной качки, а когда подросла — это превратилось в настоящую страсть.
В моем детстве не было игровых площадок с разноцветными пластиковыми горками. Зато был Андрей. Соседский мальчишка, старше меня на пять лет. Наши родители дружили семьями, и на него возложили почетную миссию — присматривать за маленькой бестией с хвостиками, то есть за мной.
А бестией я была еще той. Родители вздыхали и разводили руками: их дочь носилась по улице быстрее мальчишек, лазила по заборам, как кошка-переросток, и пила воду где попало. Даже в канаве. Я не брезговала. Мне было интересно всё, что движется, и даже то, что не движется — тоже.
— Андрей! Ты смотришь за ней? — раздавался мамин голос из окна.
Андрей вздыхал. Семь лет — это серьезный возраст, надо признать. Он уже знал: угомонить меня можно только одним способом. Не конфетами, не мультиками и уж тем более не угрозами. Только качелями.
Тогда он отправлялся на поиски досок и чурок. Строительство самодельного агрегата занимало минут двадцать, и эти двадцать минут я успевала набедокурить еще на трое суток вперед. Но когда примитивное, скрипучее сооружение было готово — я замирала. Садилась. И взлетала.
Андрей стоял сзади, толкал меня в спину, и мир превращался в размытое пятно. Небо то падало под ноги, то уносилось вверх, ветер свистел в ушах, и я не боялась. Ни упасть, ни разбиться, ни свалиться в крапиву. Андрей сильный. Андрей поймает. Андрей не даст.
Прошли годы. Андрей вырос, уехал учиться, потом женился, потом мы потеряли друг друга из виду, как это часто бывает. Родители разменяли квартиры, двор стал другим, чужим.
Но качели остались.
Уже настоящие, железные, в нашем дворе появились они, когда мне было лет десять. Соседские ребятишки постоянно крутились рядом, занимая очередь. Но стоило мне появиться на улице — качели волшебным образом пустели. Я не просила. Не прогоняла. Просто смотрела, и все понимали: сейчас эта девчонка будет летать.
Я садилась. Отталкивалась. И снова — взлет. Страх исчезал, оставалось только ощущение полной, абсолютной свободы. С тех пор, кажется, мало что изменилось. Пролетели страницы жизни — школа, институт, работа, замужество, рождение дочери. Но это чувство осталось. Оно где-то глубоко, в районе солнечного сплетения. Стоит только сесть на качели — и оно просыпается.
Этим летом мы гуляли по набережной Енисея. Красноярск, вечер, огни, прохлада от реки. Я увидела свободные качели и, не сговариваясь, уселась. Рядом была пустая — и тут же к ней подошла женщина примерно моего возраста. С ней был муж. Он взял у неё сумочку, бережно, как хрустальную вазу, усадил свою даму и начал тихонько раскачивать.
Я смотрела краем глаза. Лицо женщины было странным. Не радостным. Не испуганным. Каким-то… потерянным. Улыбка застыла, как маска: то ли замешательство, то ли давно забытое, неловкое удовольствие. Она качнулась раз, другой. Держалась за цепи обеими руками, будто боялась упасть. Потом тихо попросила:
— Всё, хватит. Останови.
Сползла с сиденья, оправила юбку, взяла сумочку и чинно, с достоинством, пошла дальше. Её муж догнал, подставил локоть. И они исчезли в вечерней толпе.
А я смотрела им вслед и думала. О чем? О том, что она когда-то тоже была маленькой. Может быть, у нее тоже был свой Андрей. А может, не было. Может быть, ей никогда не давали просто так взлететь. Сначала боялись родители — вдруг упадешь. Потом муж — что подумают люди. Потом она сама себя запретила. Качели — это ведь несерьезно. Это для детей. Приличная женщина в таком возрасте…
Моя дочь стояла рядом и смотрела на часы. Потом на меня.
— Ты долго ещё?
В её голосе не было злости. Только усталое, привычное: ну вот опять, мама застыла, как ребенок.
— Нет, — соврала я. — Сейчас.
Хотелось сказать: «Долго. Очень долго. Я могу сидеть здесь вечность».
Но я не сказала. Я слезла с качелей, поправила волосы и мы пошли домой.
Поэтому теперь я часто сбегаю. Под любым предлогом. В магазин — за хлебом. В аптеку. Просто подышать. На самом деле я иду во двор. Там, за панельной пятиэтажкой, в тени тополей, стоят старые, облупившиеся качели. Я сажусь. Отталкиваюсь. И лечу.
Ветер в лицо. Сердце замирает. И на секунду мне снова семь лет. А Андрей стоит сзади и толкает меня в спину. И я не боюсь упасть.
Потому что качели — это не просто доски на цепях. Это память о том, кто ты есть на самом деле. Когда никто не видит. Когда никто не осуждает. Когда можно просто взлететь.
ЁПЕРНЫЙ ТЕАТР
Буратино всегда совал свой нос туда, куда его не просили. Не смотря на то, что он был деревянным сыном Папы Карло, постоянно завидовал Карабасу-Барабасу, у которого был собственный театр кукол. Но нашему деревянному другу хотелось собственных постановок и гениальных живых актёров. Поэтому он отправился на поиски оных. Мечтал он, не много-не мало о постановке Шекспира "Ромео и Джульетта". А где искать актёров? Все казались ему абсолютно бесталанными куклами. Однажды он случайно попал на репетицию спектакля " Волк и три поросёнка". Буратино был несказанно впечатлён игрой серого волка. Он так искусно исполнял роль овцы,то бишь волка в овечьей шкуре, что сам Станиславский в восхищении закричал бы "Верю, верю" и громко бы захлопал в ладоши!
И так, главный герой был найден. Самое трудное заключалось в том, чтобы уговорить оного, заинтересовать. Волк согласился почти сразу, за большой гонорар. Правда он не знал, что Буратино никогда не исполняет своих обещаний. Но понял волк это не сразу. Потому как заявленная им симпатичная актриса, была скажем прямо не его круга.
Но об этом позже..
Буратино тем временем отправился на поиски той самой, симпатичной актрисы. Вскоре ему повезло. Ну как вскоре! Долго ли дело делается, но не скоро сказка сказывается. Пришлось ему обойти все фермы в округе, в лес Буратино наотрез отказался идти. Дескать там сольётся с деревьями, загрустит и пиши пропало. Но на фермах только овцы, тёлки да свиньи. Буратино помнил о предпочтениях волка, поэтому скрепя зубами, отправился в лес.
Идёт он печальный, чуть не плачет. Вдруг откуда ни возьмись, чудо чудное, диво дивное. Не идёт, а плывёт, не дышит, а носом ведёт. Сама вся розовая, а платьишко голубенькое, чисто Мальвина! Защемило у Буратино сердце, забилась поджелудочная железа, задергался глаз от впечатления. А дама то и ухом не ведёт, цветочки собирает.
Нюхает, да в охапочку на груди складывает. А грудь вздымается, волнуется от дыхания. Наклонилась она за следующим цветочком, а из под платьишка то хвостик, да крючком, так и виляет. Оторопел Буратино. Вот уж не подумал бы, что свинюшку встретит в таком изысканном виде. Думает, авось прокатит.. Может волк и не догадается?!
Преодолевая страх и возможность отказа, подошёл Буратинка к девушке, поздоровался. Ну как поздоровался, промычал что-то нечленораздельное. Хрюшка умная дивчина была, сразу обо всём догадалась.