Оксана Сибирь – Древо Иггдрасиль. Песнь девяти миров. Пробуждение. (страница 15)
— Не делай этого, — сказал Всеотец. — Сын. Пожалуйста.
— Сын? — Локи рассмеялся. — Ты никогда не считал меня сыном. Я был инструментом. Оружием. Тем, кого можно использовать и выбросить.
— Это не так...
— Это именно так! — Тени вокруг Локи взвились. — Ты забрал моих детей. Заточил Фенрира. Изгнал Хель. Бросил Ёрмунганда в море. А меня... меня ты приковал к скале, где змеиный яд капал мне на лицо тысячу лет!
Один молчал. Потому что это была правда.
— Я не прошу прощения, — сказал он наконец. — Я сделал то, что считал необходимым. Но я был неправ. Во многом.
Локи замер. Яблоко дрогнуло в его руке.
— Слишком поздно для извинений.
— Возможно. Но не слишком поздно для выбора. — Один шагнул вперёд. — Ты можешь бросить яблоко. Накормить Её. Уничтожить всё. Но что потом? Ты думаешь, Она пощадит тебя?
— Слышишь? — Локи улыбнулся. — Она обещает покой.
— Она обещает небытие. — Один протянул руку. — Это не одно и то же.
Долгая пауза. Битва бушевала вокруг них, но здесь, в центре хаоса, было странное спокойствие.
— Почему я должен тебе верить? — спросил Локи. Его голос дрогнул.
— Не должен. — Один опустил руку. — Но ты можешь поверить им.
Он указал на сражающихся богов. На Тора, который бился, несмотря на раны. На Фрейю, чья песнь не умолкала. На Тюра, потерявшего руку, но не сдавшегося. На Видара, молчаливого и несгибаемого.
— Они сражаются не за меня, — сказал Один. — Они сражаются за мир. За жизнь. За возможность начать сначала. — Он посмотрел Локи в глаза. — Ты можешь быть частью этого. Если захочешь.
Локи смотрел на яблоко. Потом на озеро тьмы. Потом на богов, сражающихся за свою жизнь.
— Да, — сказал Локи. — Всё закончится.
Он бросил яблоко.
Но не в озеро.
Он бросил его Одину.
Один поймал яблоко.
Тьма взревела — звук, от которого треснули камни и погасло пламя великанов. Она рванулась к Локи, чтобы поглотить предателя.
Но между ними встал Тор.
— Брат, — сказал он, и молнии вспыхнули вокруг него ярче, чем когда-либо. — Беги.
Локи побежал.
Тор ударил.
Вся сила бога грома — всё, что он накопил за тысячелетия, всё, что помнил и забыл, всё, чем он был — обрушилась на тьму одним ударом. Молния была такой яркой, что на мгновение стало светло, как днём.
Тьма отшатнулась.
— Сейчас! — крикнул Один. — Фрейя!
Богиня любви шагнула вперёд. Брисингамен пылало на её груди, и она запела — не колыбельную, не любовную песнь, а что-то древнее. Песнь, которую Браги нашёл в её воспоминаниях. Песнь Творения.
Но теперь к ней добавилось кое-что ещё.
Один поднял яблоко Идунн. Сила жизни пульсировала в нём — чистая, бесконечная, несокрушимая. Он вложил эту силу в песнь Фрейи.
Свет взорвался.
Не огонь Муспельхейма, не молнии Тора — свет творения. Тот самый свет, который горел в начале времён, когда вселенная только рождалась.
Тьма закричала.
Свет проникал в неё, разрывал изнутри. Глаза гасли один за другим. Тьма отступала, сжималась, уменьшалась.
— Суртр! — крикнул Один. — Искра!
Огненный великан понял. Он вонзил меч в землю и произнёс слово — одно-единственное слово на языке, который существовал до языков.
Из его груди вырвалась точка света.
Искра Творения. Огонь, из которого родилась вселенная.
Она полетела к сжимающейся тьме — крошечная, но бесконечно яркая. И когда она коснулась Её...
Взрыв.
Когда свет погас, озера тьмы больше не было.
На его месте зияла пустота — не тьма, а именно пустота, отсутствие всего. Но эта пустота была мёртвой. Неопасной. Просто дырой в ткани реальности, которая со временем затянется.
Боги лежали на земле, обессиленные. Огненные великаны — те, кто выжил — медленно поднимались на ноги.
Суртр стоял неподвижно. Его пламя погасло. Он был просто камнем — огромным, чёрным, мёртвым.
— Он отдал всё, — прошептала Фрейя. — Искра была его жизнью.
Один подошёл к застывшему великану. Положил руку на холодный камень.
— Спасибо, — сказал он. — Старый враг. Новый друг.
Молчание.
Потом Тор рассмеялся. Сначала тихо, потом громче — безумным, счастливым смехом человека, который не верит, что выжил.
— Мы сделали это, — сказал он. — Мы победили.
— Пока да, — ответил Один. Но он тоже улыбался.