Оксана Сибирь – Ангелы. Esperanza. (страница 2)

На третьей — полчаса.

А через месяц он сам выходил наружу и сидел на раскалённых камнях, поджав ноги, глядя, как вдали, на горизонте, поднимаются огромные столбы серы. Планета дышала огнём, но мальчик уже не боялся. Крылья — маленькие, ещё белые, с пухом как у цыплёнка — сами расправлялись за спиной, ловя потоки горячего воздуха.

— Хорош, — сказал однажды Меркурий, оглядев его со стороны. — Теперь попробуй взлететь.

Верд оттолкнулся от края ущелья.

И полетел.

Неловко, кувыркаясь, едва не врезавшись головой в стену, но полетел. Ветер свистел в ушах, а внизу, в глубине пещеры, застонали от боли ангелы — те самые, что прилетали лечиться от земных обид. Их было много. Серые, обугленные, с дрожащими крыльями. Некоторые плакали во сне. Другие молча смотрели в стену, и взгляды их были пусты.

Верд приземлился тяжело, сбив колени.

«Папа Меркурий, а почему им так больно?»

— Потому что больно их людям, — ответил ангел, помешивая в каменном котле эликсир. — Ангел и человек — это нить. Если человек злой, нить жжёт. Если человек плачет, ангел мокнет. Если человек врет — крылья у ангела скручиваются судорогой. Мы неотделимы.

Он протянул Верду ложку с густой золотистой жидкостью.

— Выпей. Это придаст сил. А завтра я покажу тебе ту, для кого ты будешь держать эту нить.

Верд выпил. Вкус был как у сна — сладковатый, тягучий, с горчинкой на послевкусии.

Он не знал, что завтра увидит девочку.

И не знал, что это изменит всё.

Глава 3. Девочка, которая пахла дождём

Они встретились весной.

На Земле шёл апрель, снег только-только сошёл, и из-под чёрной земли лезли первые листья мать-и-мачехи. Верд летел над городом, и каждый огонёк внизу казался ему чужим, холодным. Меркурий дал ему всего одну ночь — «познакомиться, но не вмешиваться».

— Ты ещё мал, — сказал наставник на прощание. — Смотри, запоминай. Твоя задача — просто быть рядом. Остальное придёт само.

Верд не понимал, что значит «просто быть рядом». Он умел только чувствовать — остро, до боли в груди. И когда он пролетал над крышами спальных районов, его вдруг потянуло вниз, как магнитом. Не разумом — всем существом.

Она лежала в кроватке с голубыми бортиками.

Маленькая, совсем крошечная, с редкими светлыми волосиками и кулачками, сжатыми так, будто она боялась упустить что-то важное. Верд завис под потолком и замер.

Она светилась.

Не ярко, не как фонарь — скорее как остывающий уголёк в камине. Тёплый, живой, пульсирующий в такт дыханию. Меркурий не врал: такую ауру нельзя было спутать ни с чьей другой.

«Здравствуй, — мысленно сказал Верд. — Я Верд. Я твой…»

Он запнулся. Кто он ей? Не брат, не друг, не отец. Что-то большее и одновременно меньшее. Хранитель. Тень. Голос, который она никогда не услышит.

Девочка вздохнула во сне и перевернулась на бок. Одна ручка свесилась с кроватки, и Верд, сам не зная зачем, спустился ниже и осторожно подул на её пальцы. Тёплый воздух коснулся кожи. Девочка улыбнулась во сне.

— Тоня, — донёсся из соседней комнаты голос — молодой, усталый. — Тонечка, спи, моя хорошая.

Так у неё появилось имя.

Антонина.

Верд сел на край кроватки, поджав колени, и принялся ждать. Ночь тянулась долго, но ему не было скучно. Он рассматривал её ресницы — длинные, с загнутыми кончиками, родинку за ухом, похожую на крошечную планету, и то, как она морщила нос, когда ей снилось что-то тревожное.

Под утро в комнату заглянула мать — красивая, с тёмными кругами под глазами. Она подошла, поправила одеяло, поцеловала дочку в лоб.

— Вырастешь большая, — прошептала она. — И всё поймёшь.

Верд вздрогнул. Ему показалось, что женщина смотрит прямо на него. Сквозь него. Но нет — просто усталость. Люди не видят ангелов, если те сами не захотят.

Он захотел.

Всего на секунду. Маленький фокус: приоткрыть свою сущность, показать краешек крыла. Но в последний момент испугался. Меркурий предупреждал: «Раннее знакомство пугает. Люди должны верить, а не знать».

Верд сжался и улетел под потолок, спрятался в тени карниза.

Тоня проснулась через час — с криком, как будто её кто-то толкнул. Мать прибежала, схватила на руки, принялась баюкать.

— Тише, тише, дождик за окном, это он тебя разбудил.

Но Тоня не слушала. Она смотрела в угол комнаты, туда, где только что сидел маленький серый ангел с цыплячьими крыльями. И улыбалась.

— Летит, — сказала она первое в своей жизни слово.

Мать не поняла. Приняла за лепет.

А Верд уже нёсся обратно, к Меркурию, сжимая в кулаке крошечный светлый волосок — выпал, когда он гладил её по голове. Он спрячет его под подушкой. На память.

— Ну как? — спросил наставник, даже не поднимая головы от котла.

Верд молчал. Потом сказал вслух — впервые так, чтобы слышали стены:

— Она пахнет дождём. И мамой, у которой нет имени.

Меркурий отставил ложку. Посмотрел долго, пристально.

— Береги её, Верд. Такие, как она — редкость. И таких, как она, — легче всего потерять.

Верд кивнул. Он уже знал.

Потерять он её не успел.

Но потерять себя — очень даже.

Глава 4. Первое правило

Верд нарушил правило на третьем году жизни Тони.

Это случилось летом, в тот самый день, когда девочка впервые увидела качели. Они висели во дворе старой пятиэтажки — ржавые, с перекосившейся доской, но для Тони они казались входом в другой мир. Она подбежала, ухватилась за цепь и попыталась залезть сама.

Не получилось. Ноги скользили, песок под подошвами сандалий разъезжался, а доска больно ударила коленку.

— Мама! — позвала Тоня. Но мама была на скамейке, увлечённая разговором с соседкой.

Верд сидел на ветке старого клёна и смотрел. Ему было больно от её боли. Будто не она ударилась, а у него самого что-то оборвалось под ложечкой.

«Не лезь, — повторял он голосом Меркурия. — Ты здесь только наблюдать. Люди должны учиться сами».

Но Тоня не училась. Она попробовала ещё раз, и снова упала. На коленке выступила кровь — яркая, пугающая, и девочка заплакала. Не громко, даже не всхлипывая — просто слёзы текли по щекам, а она сидела в песке и смотрела на качели с такой обидой, будто они её предали.

Верд не выдержал.

Он спрыгнул с ветки, подбежал к качелям и, невидимый для всех, придержал доску. Сильно, как мог. Цепи перестали раскачиваться. Доска замерла ровно.

Тоня подняла голову.

Она не могла его видеть — по-настоящему. Но она почувствовала. Тёплый воздух рядом, лёгкое дуновение, как от чьих-то крыльев. И вдруг поняла: сейчас можно. Она встала, отряхнула коленки, подошла к качелям и села. Доска не качнулась. Цепи не дрожали.

— Спасибо, — прошептала Тоня в пустоту.

Верд улыбнулся и отпустил доску. Качели взлетели — высоко, выше клёна, и девочка засмеялась. Смех её звучал как колокольчик, и несколько прохожих оглянулись на этот звук.

Мама Тони подняла голову от разговора.