Оксана Сибирь – Ангелы. Esperanza. (страница 1)
Оксана Сибирь
Ангелы. Esperanza.
АНГЕЛ ХРАНИТЕЛЬ
Эпилог
Они шли по мокрым листьям навстречу друг другу, разделенные всего лишь сотней шагов и целой вечностью.
Она не знала, что ищет. Просто в тот вечер город показался ей тесным, а дом — чужим. Антонина вышла без цели, кутаясь в вязаный шарф, и позволила ногам самим нести её по набережной. Ветер трепал волосы, а в голове играла музыка, которую она не могла вспомнить, но знала наизусть сердцем.
Он вышел из метро за минуту до закрытия. Родион ненавидел подземку за спертый воздух, но сегодня хотелось раствориться в толпе, чтобы никто не видел его лица. Ему казалось, что за ним наблюдают. Не люди — что-то большее. Как будто сама тьма между фонарями смотрела на него и ждала.
Они почти столкнулись у скамейки, с которой когда-то кормили голубей. Она — подняла глаза первая. Он — замер, потому что у неё за спиной на секунду почудился свет. Не от фонаря, нет. Тот свет был живым, пульсирующим, цвета утренней зари.
— У вас перо на плече, — сказала она вдруг.
Родион не удивился. Он медленно повернул голову и увидел маленькое серое перышко, которое тотчас подхватило ветром и унесло в черное небо.
— Странно, — ответил он. — Откуда ему здесь взяться?
Антонина улыбнулась. И в этой улыбке он узнал всё: ту больницу, где его бросили, те звезды, что мигали с Меркурия, и имя, которое никто не дал, но он выбрал сам.
— Пойдемте, — сказала она. — Я покажу вам, где кончается рассвет.
Он кивнул. За их спинами бесшумно опустилась на карниз маленькая серая тень с крыльями — ангел по имени Генри Четвертый, сбежавший от Меркурия, чтобы подсмотреть, чем кончаются самые главные истории.
А они только начинались.
Глава 1. Тот, кого не ждали
Ночь была чернее, чем дно колодца.
Над родильным домом не висело ни звезды — луна спряталась за тяжелыми тучами, будто не желала смотреть на то, что творится внизу. В коридоре отделения новорожденных привычно скрипели половицы: санитарки везли малышей на вечернее кормление к мамам, которые ждали, усталые и счастливые.
Все ждали. Кроме одной.
В дальнем углу палаты, у зарешеченного окна, стояла кроватка. В ней лежал младенец. Он не плакал, не кряхтел, не требовал молока. Он просто смотрел в потолок широко открытыми глазами — темно-карими, почти черными, как та ночь за окном.
Медсестра Людмила, поправляя на ходу колпак, пробежала мимо, даже не взглянув.
— Этот пока подождет, — бросила она второй сестре. — Мать отказалась. Заберет — не заберет… одна морока.
Тележку с остальными детьми увезли. Дверь со стуком закрылась. И стало тихо. Так тихо, что младенец услышал, как за стеной кто-то плачет. Наверное, та самая женщина, которая отказалась. Он не понимал слов, но чувствовал — это горе. Острое, рвущее.
— Ты один? — раздался голос из ниоткуда.
Малыш не испугался. Он моргнул и увидел.
На подоконнике, поджав мохнатые лапки, сидел… кто-то. Не человек, не зверь. Маленький, размером с новорожденного котенка, серый, будто вылепленный из утреннего тумана. Из-за лопаток у него топорщились два крошечных крыла — нелепые, полупрозрачные, похожие на крылья стрекозы, если бы стрекозы умели смотреть так мудро.
— Да, один, — молча ответил младенец. Он еще не умел говорить, но тот, на подоконнике, его услышал. Кивнул, словно так и надо.
— Меня зовут Меркурий, — представился мохнатый гость. — Я присматриваю за этим местом. И за вами, потеряшками. А тебя как величать?
Младенец задумался. В его недолгой жизни еще не было имени. Только ощущение — теплое, колючее внутри. И какое-то странное слово, которое он не мог выговорить, но чувствовал: Верджиний.
— Верджиний, — мысленно произнес он. — Только я, кажется, мальчик.
— Бывает, — усмехнулся Меркурий, спрыгнул с подоконника и подошел к кроватке. — Имя красивое. Не беда, что не твое. Будешь просто Верд. А я, знаешь ли, планета. Маленькая, горячая, неуютная. Зато моя.
Он ловко, будто делал это тысячи раз, подцепил пеленку лапкой и вытянул младенца из кроватки. Тот не сопротивлялся. Наоборот — на мгновение ему показалось, что эти серые, странные руки были единственным, что держало его в этом мире крепко и без условий.
— Всё, — сказал Меркурий, прижимая сверток к груди. — Здесь ты никому не нужен. А у меня как раз ангелы бунтуют, крылья у них болят, души горчат. Помощник нужен. Полетели.
Он оттолкнулся от пола.
В ту же секунду дверь палаты отворилась. Вошла медсестра Людмила — забыла градусник на тумбочке. Она подняла голову и застыла.
Кроватка была пуста.
А над ней, медленно вращаясь, поднимался к потолку прозрачный кокон из теплого воздуха. Внутри него, улыбаясь во сне, лежал тот самый младенец. И исчезал прямо сквозь бетонные плиты, словно их и не было.
Людмила открыла рот, но не издала ни звука. Только глаза ее стали круглыми, как две монеты. А потом она осела на пол, сметая локтем стерильный столик с пробирками.
— Люда! — в палату вбежала старшая врач. — Что за грохот? Опять у тебя обморок?
Но Людмила молчала. И долго еще потом не могла объяснить следователям, куда делся ребенок. Она только повторяла:
— Вверх улетел. Прямо сквозь потолок.
Ее отправили в санаторий «поправить нервы». А в графе «обстоятельства исчезновения» написали стандартное: «Кража новорожденного неизвестными лицами».
Никто не искал ангела по имени Меркурий.
Никто, кроме одной женщины на пятом этаже, которая смотрела в окно на пустую ночную стоянку и гладила свой опустевший живот.
— Прости, — шептала она. — Прости меня, Верджиний. Я не смогла.
Но он уже не слышал.
Он впервые видел звезды вблизи. Они были не точками, а живыми огнями, и Меркурий, его новый странный отец, бережно укутывал его в скафандр из спрессованного света.
— Терпи, малыш, — бормотал ангел. — На моей планете жара — четыреста градусов днем, а ночью минус двести. Зато вид из пещеры — лучший в галактике. И лилии у меня волшебные растут. Одной такой луковицей — и любую душу на ноги поставишь.
Младенец не понимал слов. Но чувствовал тепло.
Впервые за свою короткую жизнь он чувствовал, что он — чей-то.
А внизу, на Земле, уже начинался дождь. И где-то в другом роддоме, через три улицы и одну эпоху, родилась девочка, которой суждено было ждать его всю жизнь, даже не зная об этом.
Ее назвали Антониной.
Глава 2. Планета серых крыльев
Меркурий не врал: вид из пещеры оказался лучшим в галактике.
Верджиний — теперь просто Верд, потому что так было короче и роднее — лежал в колыбели, вырубленной прямо в вулканической породе, и смотрел вверх. Там, над головой, вместо потолка простиралось небо. Оно не было чёрным. Оно было живым: густо-фиолетовым у горизонта, малиновым ближе к зениту, и сквозь эту глубину, как иглы сквозь бархат, пробивались звёзды. Они не мерцали. Они дышали.
— Красиво, правда? — Меркурий сидел рядом на корточках, мохнатый, серьёзный, и перебирал сухие луковицы странных цветов. — Только не глазей слишком долго. Звёзды здесь любопытные. Могут в душу залезть, пока не позовешь.
Верд моргнул. Он ещё не умел говорить — человеческая речь давалась ему с трудом, словно язык был не родным. Но мысли свои он отправлял чётко, как стрелы.
«А ты говорил про лилии. Где они?»
Меркурий усмехнулся — беззвучно, одними уголками глаз.
— А ты хваткий. Вон они.
Он мотнул головой вглубь пещеры. Там, где кончался свет от звёзд и начинался таинственный полумрак, росли цветы. Их стебли были прозрачными, как стекло, а бутоны — матово-белыми, с едва заметным голубым свечением. Каждая лилия стояла в собственной лужице из расплавленного камня, но не горела, а прохладно мерцала.
— Это не просто цветы, — сказал Меркурий, аккуратно выдёргивая один за стебель. Вместо корня на конце болталась луковица, похожая на маленькое солнце. — Это моя аптека. Эликсир из них — единственное, что лечит ангельские души. Растолочь, смешать с утренней росой с Венеры и каплей терпения. Рецепт древний. Меня ему научил… ну, тот, кто был до меня.
Верд нахмурился. Он ещё не понимал, что такое «до». Время на Меркурии текло иначе — то застывало, как смола, то неслось вскачь, и мальчик привыкал к этому медленно. Зато он быстро привык к жару.
Первые дни были адом.
Меркурий закалял его с жестокостью доброго садовника. Утром, когда температура поднималась до ста градусов, он выносил Верда на порог пещеры — на одну минуту. Кожа покрывалась красными пятнами, но ангел-наставник тут же мазал её соком лилий, и боль уходила, оставляя после себя странное ощущение лёгкости.
На второй неделе Верд выдержал уже пять минут.