Оксана Сергеева – Скиф (страница 31)

Виноградов молча достал вторую вилку, придвинув второй стул поближе к ней и устроился рядом.

– Ешь, я потом.

– Ой, а можно я желтки съем?

– Можно.

Она довольно улыбнулась, взяла с краешка тарелки кусочек хлеба и принялась вымакивать желток. Столько счастья было в ее улыбке и по такому ничтожному поводу, что у Макса сердце оборвалось. Взорвалось, разорвалось. Ему словно внутренности разнесло.

Думал, что всякие эмоции и чувства испытал. Ярость и гнев, горечь предательства и боль потери, бессилие и ненависть – всё познал. Но такого с ним еще не было. Что-то похожее на то, которое в баре почувствовал, когда Лизка в любви признавалась и плакала, только сильнее, насыщеннее – концентрат этого чувства, смесь любви и боли, ярости и бессилия, поднялся откуда-то снизу и заполнил его целиком. Затопил с ног до головы. Всё, что он считал собой, заполнило это чувство и лишило дыхания.

Виноградов сгреб Лизку в объятия и прижал к себе. Она засмеялась и замерла, пережидая приступ его нежности. Он стиснул ее, уткнулся губами в мокрые волосы.

Всё, что она сегодня говорила, было ему известно. Рассказывала уже, делилась личным, правда, без таких вот подробностей. Но только сейчас он достал до самого дна, ощутив глубину ее боли. Только сейчас понял, какая душевная тяжесть стояла за легкостью поведения, сколько ужаса скрывалось за непосредственной улыбкой. Сколько острой правды было в ее шутках. Сколько страданий – за стеной иронии.

Когда самого немного отпустило, отпустил и ее.

Глава 18

Глава 18

– Мать не хотела детей. Даже не скрывала этого никогда. Сказала как-то, что если бы не мой папаша, то вообще б не рожала. Видимо, отец просил ребенка, вот она и родила, чтоб его удержать. Я это так понимаю, – говорила Лиза спокойно, без надрыва в голосе. Как будто без обиды, ибо обижаться на вещи привычные нет никакого смысла.

Это ее реальность. Мир, в котором она жила, росла, но не выросла.

Выросла и повзрослела она позже, когда в ее жизни появились Ева и Евгения Денисовна. До знакомства с ними она думала, что все живут, как она. Что жестокость – это, скорее, норма, чем отклонение, а безусловная родительская любовь, да и вообще любовь, – просто красивые слова. Пафосное сотрясание воздуха.

Позже ощутила всю дикость своей ситуации и поняла, какая у нее уродливая жизнь. Оказывается, есть семьи счастливые, в которых добрые, душевные мамочки о своих детях искренне заботятся и о любви говорят не ради красного словца.

– Я тебе надоела своими разговорами? – вдруг спросила она, подняв на Максима взгляд и оторвавшись от яичницы.

– Нет, – он улыбнулся, но только губами – глаза его оставались серьезными.

Слава богу, заболтавшись, Лизка съела ужин сама. Макс и не думал напоминать, что она собиралась с ним поделиться – кусок в горло не лез.

– Если бы ты участвовал в разговоре, мне бы не пришлось столько говорить. Но ты же ничего не рассказываешь.

– А мне особо нечего рассказывать, – отделался он ничего не значащей фразой.

– Я про всех знаю, кроме тебя. Как будто я тебе чужая.

– Это не так. Ты мне не чужая. В том-то и дело, Лизок, что ближе тебя у меня теперь никого нет.

Лизавета долго смотрела в его глаза, будто раздумывая, можно ли в это верить, потом кивнула:

– Тогда ладно.

Всё решили не слова, а то, как Скиф их произнес. Без паузы, без раздумий. Сказал, словно вздохнул.

– А папаша куда делся в итоге? – поинтересовался Макс.

– Умер. Сначала развелся с ней, потом и вовсе помер.

– Ты помнишь его?

– Очень плохо. Размыто. Маленькая совсем была. Он приходил, проводил со мной время, водил куда-то, подарки приносил... Иногда забирал из садика, и мы ходили гулять. Я плохо помню его, но хорошо помню свои ощущения. Как ждала его, как радовалась, хотя он не делал ничего необычного. Всё то же самое, что, наверное, делают все приходящие папы. Но с ним мне было лучше, чем с матерью... – она ненадолго замолчала, потом снова оживилась. Помыла за собой посуду, попила воды и договорила: – Я не знаю, что с ним приключилось. Помню, долго его не было, а потом мать мне сказала, что он больше не придет. Что умер… И больше я ничего не знаю. Не думаю, что она соврала. Потому что после этого к нам домой стали мужики похаживать…

Они перебрались в спальню. Лиза, почувствовав, что согрелась, сняла теплый костюм, натянула на себя футболку Макса и, прежде чем лечь в постель, снова шмыгнула в прихожую. Принесла свою сумочку, достала из нее расческу и принялась расчесывать волосы.

Делала Лизавета это с таким остервенением, что Макс, который уже лежал под одеялом, не выдержал:

– Дай сюда. А то без волос останешься.

Он сел на кровати и забрал у Лизки щетку.

– Бесит, когда так запутываются… – проворчала она и опустилась на пол, устроившись у него между ног.

Макс перекинул все волосы на спину и сначала стал осторожно разбирать пряди пальцами.

Его прикосновения были такими легкими и нежными, что у Лизки теплая волна прошла по позвоночнику.

– У меня в детстве никогда не было длинных волос. Мать всегда стригла. А мне так хотелось косы… Помню: как-то на какой-то Новый год решила нарядиться Мальвиной. Костюм был не особо красивый, но главное – был парик. Херня, что синий. Херня, что потрепанный до того, что превратился в паклю, но волосы были длинные, как я мечтала. Мать орала, говорила, что все смеяться надо мной будут. Но я всё равно его напялила и пошла, – засмеялась Лизка.

Скиф тоже улыбнулся:

– И что – смеялись?

– Нет, представь. Никто не смеялся. Начальная школа. Каких только чудиков на этих новогодних маскарадах не было. Моя Мальвина особо не выделялась на фоне пиратов, мушкетеров, дельфинов, бабочек и пчелок. Сбылась, в общем, мечта идиотки. Побыла я с длинными волосами. Потом, когда подросла, уже не давала обстригать. Хотя мать говорила, что волосы у меня плохие и незачем отращивать.

– В смысле, плохие? – удивился Макс, руками чувствуя густоту и тяжесть ее локонов.

– Потому что они у меня кучерявятся. Непослушные. И торчат в разные стороны…

– Ничего они не торчат.

– Так я их выпрямляю, процедуру делаю специальную, чтобы гладкие были.

– Ага, и чтоб потом опять закручивать, – усмехнулся он. – Вот вы бабы странные…

– Так это я сегодня один раз накрутила, а обычно с прямыми хожу.

– Мать у тебя ебанутая… – сказал Макс, не удержавшись. И это было самое приличное, что вертелось у него на языке.

Лиза помолчала.

– Ты правда меня любишь?

– Правда люблю.

– Почему? – она обернулась и посмотрела ему в лицо.

– Не вертись… – он развернул ее голову вперед. – Как почему? Не знаю почему. Просто люблю. Люблю, потому что ты у меня есть. Я, вообще-то, тоже любить тебя не собирался, если что, – иронично сказал он. – Ни тебя, ни кого-то другого. А вот, видишь, как оно получилось. Встретились мы – и приплыли тапки к берегу…

– И тебя правда не беспокоит, что я проститутка?

– Лизок, я ж тебе уже сказал...

– Я спрашиваю, потому что это мое прошлое. Лучше поговорить об этом сейчас.

Лиза понимала, что другого раза может не представиться. Решится ли она когда-нибудь на подобные откровения? Сможет ли вот так снова открыть душу до самой изнанки, обнажив все свои страхи?

– Макс, оно есть и никуда не денется. Я не хочу, если вдруг… Не хочу, чтобы ты нервничал… – сбивчиво объяснила она.

– Лиза, если кто-то из твоего прошлого вдруг решит тем или иным способом напомнить о себе, я нервничать не буду – наебну его, и всё. Я за идеалами давно уже не гонюсь, кончились все мои высокие идеалы много лет назад, потому что, как оказалось, толку с них – хуй да маленько, – спокойно говорил он, неторопливо водя щеткой по ее длинным волосам. – Давай договоримся раз и навсегда, что ты не будешь больше заводить эту тему. Всё тут ясно, обсуждать больше нечего. Ни твои страшные истории, ни богатый опыт, ни продажное прошлое меня не напугают.

Похрен ему. В его изорванной в клочья жизни не было места для нормальной женщины с правильными принципами. Правильная девочка рядом с ним не выживет. Любил он эту шлюху всей душой и любви своей не стыдился. Другие пусть стесняются. Насрать ему на чужое мнение, а если найдется смельчак, который посмеет его высказать, это будет последнее его слово.

Лиза запрокинула голову, глянув на него вверх. Макс пригнулся и поцеловал ее в губы.

Просто удивительно, сколько в ней еще теплоты, нерастраченной нежности. Прилично девка хлебнула, а всё равно легкая, неунывающая была. Именно этой легкости ему так не хватало и простого тепла человеческого, которые от нее получал в избытке.

– Теперь слушай, Лизок, историю… – начал он.

До сегодняшнего дня не собирался про себя ничего рассказывать, но признания Лизаветы, душевное перед ним обнажение, толкнули на ответную откровенность.

Права Лиза: лучше сразу обо всем рассказать и договориться.

– Жил-был на свете один человек. Хорошо жил, правильно. Ничего плохого никому не желал и не делал. Служил Родине, выполнял задания сложные, секретные, важные и был вполне себе порядочным и правильным человеком. Карьера у него была удачная, и семья – дружная, но государство вдруг решило, что не нужен ему такой человек и надо его убить. И жену его на всякий случай тоже прихлопнуть. И так вот получилось, Лизок, что супруга его умерла, а он жив остался…