Оксана Самсонова – Заведомо проигрышная война (страница 8)
На кухне она механически включила чайник, но, увидев в шкафчике пачку любимого кофе, передумала.
Пальцы сами потянулись к телефону. Экран ожил, показав фотографию с Тимуром на пляже. Его загорелая рука обнимала её за плечи, её смех был таким искренним…
– Тимур, – прошептала она. – Как же мне до тебя дотянуться?
Алеста колебалась пять долгих минут, прежде чем набрала отца. Трубку взяли почти сразу, но голос прозвучал ледяным и отстранённым:
– Алеста. – Пауза, многозначительная и тяжёлая. – Ты хотя бы представляешь, во что ввязался твой брат? Где были твои глаза, когда он опутывал себя этими авантюрами? Старшая сестра… а не углядела за единственным младшим братом.
Алеста сглотнула ком в горле, чувствуя, как привычная вина сжимает грудь.
– Пап… Я… Как дела? Есть прогресс?
– Прогресс? – Он горько усмехнулся на том конце провода. – Прогресс в том, что мы смогли выторговать пару недель. И то, только потому, что у следователя нашлись более срочные дела. Всё остальное – стена. Молчание. Никаких улик в его пользу.
Его голос стал резче, с обвинительной ноткой:
– Ты должна была быть рядом. Должна была заметить, куда он катится. Вместо этого ты погрузилась в свою карьеру, как будто ничего важнее твоих бумаг не существует.
Щелчок. Он положил трубку, даже не попрощавшись. Алеста медленно опустила телефон на стол. Холод от разговора остался внутри, словно лёд в груди. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но это не помогало. Тишина квартиры давила ещё сильнее, чем прежде.
Стеклянные стены пропускали рассеянный свет хмурого утра, превращая просторное фойе в аквариум с приглушенными красками. В комнате отдыха у широкого окна с видом на мокрый асфальт и серые здания стояла группа сотрудников. Кофемашина булькала, наполняя воздух горьковатым ароматом свежесмолотых зерен. Марк в мятом вчерашнем пиджаке и с тщательно зачесанными набок рыжеватыми волосами разливал кофе по кружкам.
– Вы видели, как она пару дней назад вышла из его кабинета? – Лиза, секретарша с идеальным маникюром и слишком яркой помадой, прикрыла рот ладонью, но ее шепот разносился так, будто она говорила в микрофон. – Дверь закрыта, жалюзи опущены, и вдруг – бац! – она выходит, волосы растрёпаны, губы поджаты…
– Говорят, они вместе учились, – Коля из IT, высокий парень в растянутом свитере и с наушниками на шее, громко вставил, будто комментируя спортивный матч. Он помешивал ложкой в своей кружке, но глаза его скользили по лицам собравшихся, вылавливая реакции.
Тишина.
Алеста стояла в дверях.
Она не вошла – она появилась, как будто материализовалась из воздуха. В своем строгом черном костюме, с волосами, собранными в тугой узел, она казалась холодной и неуязвимой. Но те, кто знал ее давно, могли бы заметить едва заметную дрожь в пальцах, когда она сжала папку с документами.
Разговоры оборвались так резко, что даже кофемашина на секунду замолчала, будто испугавшись.
Марк вскочил, задев стул.
– Я… Я вам кофе сделал, – он протянул кружку, и его голос дрогнул. – Вы вчера говорили…
Алеста едва заметно замерла, когда он протянул ей кружку. Пар поднимался над темной жидкостью, обжигающе горячей – совсем не такой, как ее пальцы, похолодевшие от внутреннего напряжения.
– Спасибо, не нужно, – голос прозвучал мягко, но с той самой интонацией, которая заставляет отступить. Она даже не повернула головы, лишь слегка отвела плечо, когда он оказался слишком близко.
И прошла мимо.
Кофе так и остался в его руке – горький, ненужный, остывающий.
Лиза фыркнула, играя с браслетом на запястье.
– Ну конечно. Теперь она только с начальством кофе пьет.
Кружка в руках Марка едва не треснула.
Тишина снова натянулась, как струна.
И тогда встала Марина.
Она не вскочила, не повысила голос. Она просто поднялась со своего места, поправила складки на бежевом кардигане и медленно подошла к секретарше.
– Лиза, – ее голос был тихим, почти ласковым, но в нем читалось что-то опасное. – Ты всегда столько ерунды говоришь, когда завидуешь?
Лиза открыла рот, но Марина уже отвернулась.
Она подошла к Алесте, стоявшей у окна, и тихо спросила:
– Ты могла бы и сама что-то сказать. Зачем давать им повод?
Алеста ответила не сразу. Она смотрела в окно, где дождь стучал по стеклу.
– А есть ли в этом смысл, Марин? – наконец сказала она, и ее голос звучал устало. – Что бы я ни сказала – у них уже готова версия. Пусть верят в то, что хотят. Мне сейчас не до них.
Марина сжала губы. Она видела, как ее подруга, всегда такая сильная, теперь держится из последних сил. И самое страшное – она не знала, как ей помочь.
Марина вспомнила, как три дня назад умоляла дядю-судью помочь брату Алесты.
Алесте не удавалось долго избегать Дениса. Он словно чувствовал ее график, будто заранее знал, когда она останется одна в офисе, когда у нее не будет причины отказаться от встречи. Вызывал по любой мелочи: то отчет требовал перепроверить, то правки по договору уточнить, то обсуждал надуманные риски, которых не существовало.
Кабинет тонул в полумраке. Мягкий свет настольной лампы выхватывал из темноты массивный стол, заваленный папками и документами. За окном ночной город мерцал холодными огнями, их отражение скользило по полированной поверхности стола, как по черному зеркалу.
Раздался резкий стук в дверь – четкий, без тени нерешительности.
– Войдите.
Дверь распахнулась, и в проеме возникла Алеста, залитая светом из коридора. В руках она сжимала папку с исками, которые он требовал к утру.
– Озерская, уже подготовила иски? – его голос звучал лениво, но взгляд был острым, сканирующим. Он скользнул по ее лицу, выискивая малейшую реакцию: сжатые губы, тень раздражения в уголках глаз, легкое напряжение в плечах.
Денис жестом пригласил ее войти. Она шагнула внутрь, дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и кабинет снова погрузился в полумрак. Теперь в нем было только два островка света: его лампа и ее фигура у стола.
– Само собой, – ее голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь.
– Садись, – предложил он, указывая на кресло напротив.
Алеста осталась стоять.
– Я ненадолго. Вот иски.
Она сделала два четких шага вперед и положила папку точно в центр стола, словно расставляя границы. Не приближаясь лишний раз.
Денис облокотился на стол, сложив пальцы домиком. Его белоснежная рубашка с расстёгнутым воротом открывала чёткие линии ключиц, а галстук, снятый и небрежно брошенный на спинку кресла, казался единственной нотой хаоса в этом безупречном пространстве.
– Между нами снова искрится… профессионализм, – его губы дрогнули в полуулыбке. – Надеюсь, мы не убьём друг друга. Хотя бы не в первую неделю.
Алеста слегка приподняла подбородок.
– Всё зависит от тебя, Чацкий. Если будешь вести себя прилично – возможно, доживёшь до конца квартала.
Она развернулась и вышла, не дав ему времени на ответ. Дверь захлопнулась за ней с тихим, но выразительным щелчком, который отозвался в тишине кабинета болезненным эхом.
Денис устало облокотился на спинку кресла, сжимая переносицу пальцами. В голове звучали обрывки её слов, которые он подслушал в комнате отдыха – голос, полный отчаяния и усталости:
Перед глазами встал её измождённый вид – тёмные круги под глазами, которые она тщетно пыталась скрыть, сведённые от постоянного напряжения плечи, пальцы, нервно постукивающие по столу во время их последнего разговора. Она буквально таяла на глазах под тяжестью этой ситуации.
И тут же всплыло лицо Сергея. Человека, который видел её страдания каждый день. Который мог помочь – имел связи, возможности, ресурсы – но не сделал ничего.
Гнев к самому себе за собственную слепоту и гордыню смешался с яростной, холодной ненавистью к Сергею. Этот человек наблюдал за её болью, её отчаянием – и оставался в стороне.
Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть напряжение. И вдруг, словно удар молнии – он вспомнил то, ради чего вообще позвал её к себе сегодня.