Ог Мандино – Университет успеха (страница 96)

Сто пятьдесят полицейских и детективов окружил и его пристанище ^На верхнем этаже дома. Сначала они, продолбив отверстия в крыше, по-

пытались выманить Кроули, этого «убийцу полицейских», с помощи слезоточивого газа. За тем на чердаках соседних зданий установили пулеметы, и час с лишним по одному из прекраснейших жилых кварт,ал оь Нью-Йорка 1уляло эхо от звучных хлопков пистолетных выстрелов и громовых «тра-та-та-та» пулеметных очередей. Укрывшись за массивным креслом, Кроули отчаянно отстреливался, ни на мгновение не прекращая огонь с двух рук, а десять тысяч возбужденных зевак наблюдали за этим сражением. Улицы и тротуары Нью-Йорка еще никогда не видели ничего подобного.

Когда Кроули схватили, комиссар полиции Малруни заявил, что этот безжалостный головорез с неизменными двумя пистолетами — одни п: самых опасных преступников во всей истории Нью-Йорка: «Ему убить человека — что плюнуть».

Но каким видел себя сам Кроули-«Два Пистолета»? Пока полиция, не жалея патронов, обстреливала его убежище, он написал письмо, адресованное «тем, кого это касается», причем кровь из его ран оставила на бумаге бурые пятна. И вот что написал Кроули в своем послании: «В моей груди бьется усталое, но доброе сердце — сердце, никому не причинившее зла».

Незадолго до этого Кроули, остановив свое авто на обочине загородной дороги, ведущей из Лонг-Айленда, уши ни л в ней самую настоя шуте оргию со своею подругой. К припаркованной машине подошел офицер полиции и попросил предъявить водительские права.

Не говоря ни слова, Кроули выхватил пистолет и буквально изрешетил полицейского фадом пуль. А когда умирающий упал, бандит выскочил из машины, выхватил из кобуры патрульного его револьвер и выпустил в неподвижное тело еще пару пуль. И вот этот хладнокровный убийца написал: «В моей груди бьется усталое, но доброе сердце — сердце, никому' не причинившее зла».

Кроули приговорили к казни на электрическом стуле. Когда его доставили в отделение смертников тюрьмы Синг-Синг, он заявил: «Думаете, меня осудили за убийства? Нет, я осужден за то, что защищал себя».

Суть этой истории в следующем: Кроули-«Два Пистолета» действительно не признавал за собой никакой вины.

Вы полагаете, что такая позиция необычна для уголовников? Тогда слушайте дальше.

«Я потратил лучшие годы своей жизни, доставляя людям приятные развлечения и помогая им хорошо проводить время, но единственное.

что я получил за .это, — сплошные оскорбления и положение человека, за которым охотятся».

Это слова Аль Капоне. Да-да, именно того самого отъявленного типа, который некогда был официально провозглашен врагом номер один американского общества, — наиболее опасного главаря гангстеров из всех, кто когда-либо терроризировал Чикаго. Аль Капоне не только не признавал за собой никакой вины. Он считал себя настоящим благодетелем общества — благодетелем недооцененным и непонятым²⁵⁵.

Точно так же относился к себе и Голландец Шульц, прежде чем погиб от пуль гангстеров в Ньюарке. Этот самый Шульц, один из самых печально известных злодеев Нью-Йорка, в газетном интервью заявил, что является благодетелем общества, причем, судя по всему, он сам в это верил⁴*.

Я вел интересную переписку на эту тему с мистером Лоуэсом, который в течение многих лет был начальником тюрьмы Синг-Синг. Он утверждал, что «лишь немногие преступники, отбывающие срок в Синг-Синге, считают себя плохими людьми. В своих собственных глазах они такие же люди, как вы или я. Именно так они логически обосновывают свои поступки. Эти люди могут вполне убедительно рассказать вам, почему им пришлось взломать сейф или, не задумываясь, нажать на стековой крючок. Большинство из них шатаются посредством различных логических построений, явно ложных или якобы истинных, оправдать свои антиобщественные действия даже перед самими собой, последовательно и настойчиво доказывая, что их ни в коем случае не следовало сажать в тюрьму».

Уж если Аль Капоне, Кроули-«Два Пистолета», Голландец Шульц и им подобные головорезы, пребывающие за стенами тюрем и вне их, не считают себя виновными хоть в чем-нибудь, то что же творить по поводу'обыкновенных людей, с которыми сталкиваемся мы с вами?

Покойный Джон Уонамейкер однажды признался: «Еще лет тридцать назад я понял, что брюзжать на кого-либо и браниться с ним просто глупо. Мне хватает хлопот одолевать собственные недостатки, чтобы еще раздражаться насчет тот, почему это Господь Бог не всех в равной степени одарил умственными способностями».

Уонамейкер усвоил эту истину достаточно рано. Но лично мне при-шлоеь, как минимум, треть века на ощупь пробиратым через наш добрый старый мир, пока я наконец не понял: в девяноста девяти случаях из ⁰¹³ ни один человек, будь он прав или нет, нисколько не осуждает и не

критикует себя за собственные действия, какими бы скверными они ни были.

Критика бесполезна, поскольку она заставляет человека обороняться и обычно стимулирует у него попытки самооправдания. Хуже того, кр_и. тика опасна, потому что наносит удар по такому драгоценному человеческому качеству, как гордость, задевает его чувство собственного достоинства и вызывает обиду.

В немецкой армии солдату не позволено подавать жалобу или критиковать кого-либо сразу после того, как произошел инцидент. Он должен сначала «переночевать со своей обидой», то есть отложить выражение недовольства до утра и успокоиться. Если же он подает жалобу немедленно, его наказывают. Клянусь Богом, похожий закон обязательно нужен и в гражданской жизни для хнычущих родителей и ворчащих жен, для бранящихся, учиняющих нагоняи работодателей, да и для всей отвратительной череды критиканов.

Тысячи страниц исторической литературы изобилуют свидетельствами полнейшей бесполезности критиканства. Возьмите, например, знаменитую ссору между Теодором Рузвельтом и президентом Тафтом, которая расколола республиканскую партию, привела в Белый дом демократа Вудро Вильсона, вписала немало жирных, хоть и не всегда ярких строк в историю Первой мировой войны и в целом изменила ход событий. Кратко напомним фактическую сторону дела. Покидая в 1908 году Белый дом, Теодор Рузвельт сделал президентом США своего ставленника Тафта, после чего укатил в Африку охотиться на львов..Спустя какое-то время по возвращении в Америку он вознегодовал и развил невероятную активность: осудил Тафта за консерватизм, пытался обеспечить себе выдвижение в президенты на третий срок"⁵⁷, основав для этого партию американских лосей, или прогрессивную партию"⁵⁸, но добился лишь того, что практически развалил ВСП (Великую старую партию), как именуют в Америке республиканцев. В результате на следующих выборах Уильям Хауард Тафт и республиканская партия получили поддержку только двух штатов — Вермонта и Юты. Такого сокрушительного поражения эта партия еще не знала.

Теодор Рузвельт винил во всех неудачах Тафта, но вот испытывал ли вину сам президент Тафт? Конечно же, нет. Со слезами на глазах он восклицал: «Не представляю, что бы я мог сделать иначе по сравнению с тем, что я сделал».

Так кто же был виноват? Рузвельт или Тафт? Откровенно говоря, не знаю, да мне это и не слишком интересно. Хочу лишь подчеркнуть, что никакие критические замечания Теодора Рузвельта не убедили Тафта в его неправоте. Они только заставляли его постоянно оправдываться, снова и снова повторять одну и ту же сакраментальную фразу: «Не представляю, что бы я мог сделать иначе по сравнению с тем, что я сделал».

Или возьмите нефтяной скандал в Типот Доуме — о нем с возмущением писали газеты в двадцатые годы, да и позже. Да что тут говорить — он ошеломил и взбудоражил все Соединенные Штаты! Никто из жителей страны не мог припомнить, чтобы в жизни американского общества случалось нечто подобное. Вот факты по этому делу. Итак, Альберту Фаллу, министру внутренних дел в правительстве Гардинга²¹*, было доверено сдать в аренду принадлежавшие государству нефтяные резервуары близ городков Элк-Хилл и Типот Доум, которые были оставлены после Первой мировой войны про запас в расчете на возможные будущие нужды военно-морского флота. Устроил ли министр Фолл конкурентные торт? Нет,уважаемый читатель. Он просто преподнес на блюдечке этот исключительно выгодный контракт, этот, что называется, лакомый кусочек своему другу Эдварду Л. Догени. А что сделал Догени? Он дал министр) Фоллу то, что деликатно назвал «займом», — сто тысяч долларов. Затем министр Фолл, продолжая действовать в той же своевольной манере, приказал морской пехоте Соединенных Штатов прибыть в район Элк-Хилл а и прогнать конкурентов, которые на прилегающих участках пробурили скважины и выкачивали нефть из месторождения, оста азе иного в качестве резерва. Эти люди, согнанные со своих участков под дулами винтовок, бросились в суд — и сорвали завесу секретности с обстоятельств типот-доумского скандала, где пахло сотнями миллионов долларов. Пахло настолько дурно, что это дело фактически погубило администрацию Гардинга, вызвало чувство омерзения у всех американцев, угрожало крахом республиканской партии, а Альберта Б. Фолла отправило за тюремную решетку.

Фолла осудили ужасным образом — осудили, как немногих государственных деятелей на всем протяжении американской истории²*⁴’. Вы думаете, он раскаялся? Нет и еще раз нет! Какое-то время спустя Герберт Гувер²⁶' намекнул в своем публичном выступлении, что смерть президента Гардинга последовала от душевных потрясении и чрево г, вызванных предательством друга. Услышав ото, миссис Фолл вскочила со стула, заплакала, погрозила кулаком в пространство и закричала: «Что?! Фолл