О.Шеллина (shellina) – Принцип Новикова. Вот это я попал (страница 6)

Ко мне пару раз ещё наведывался Лесток, через которого я и намекнул, что двора в имение Лизы не будет, и Пётр едет туда практически в одиночестве. Сказано это было вскользь, для того, чтобы он передал эту последнюю сплетню царевне.

Лесток меня не подвёл, молодец! Всё было передано Елизавете в течение ближайшего часа после того, как он от меня ушёл. Она-то уже приготовилась принимать императора и устраивать всевозможные увеселения. Ну не мог я в её понимании столько времени отказываться от привычных для Петра кутежей и обязательной охоты, сколько бы трауров не было объявлено.

Так что, как только огласили указ, Лиза расцвела и даже принялась узнавать, кто именно составит императору компанию, кроме неё самой, разумеется, короче, раскатала губу, но обломилась, как и все остальные жаждущие оказаться рядом с юным царём в такое удобное, как им казалось, время.

Передумала Лиза ехать в родное имение раньше, чем туда отбыл горевать я, потому что чёрное ей не шло, и надевать глубокий траур даже ради «любимого» племянника она вовсе не собиралась.

Вообще за ту неделю, что я прятался ото всех в Кремле, мне удалось выяснить потрясающую в своей охренительности новость — я единственный Романов, самый что ни на есть настоящий, оставшийся в живых. Других не было. Лизка — даже не в законном браке была рождена, Пётр уже после её рождения на своей «прачке чухонской» женился, разведясь предварительно с моей бабкой. А розовощёкий карапуз, портретиком которого мне нужно было положенное время восхищаться — Карл Петер Ульрих, тот, который должен будет стать следующим Петром, третьим, то есть, носил непроизносимую фамилию Гольштейн-Готторпский.

Признаться, об этом факте я не знал, и глубоко задумался на тему, а когда действительно прервался род Романовых? Получается, что на мне он и прервётся, если я не придумаю, как обойти принцип Новикова, который действовал вопреки всему, что я пытался организовать, делая пока только робкие попытки, хоть что-то изменить.

Обо всём этом я думал, пока ехал в Царское село. Дорога была долгой, потому что прямую дорогу, которую начал строить Пётр Первый, по какой-то, видимо, очень важной причине делать прекратили, и мне оставался только кружной путь мимо Великого Новгорода. Что существенно увеличивало время в пути. Путь и так занимал несколько дней, и увеличивался до недели — это в том случае, если дороги были хорошими и ничего путешественников на этих дорогах не тормозило.

Вот! Вот чем я займусь в первую очередь! Дорогами! Если выживу, естественно. Потому что поступление информации вовремя и в кратчайшие сроки из точки А в точку Б порой играет первостепенную роль в любом начинании.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза и, чтобы хоть чем-то заняться, начал вспоминать всё, что помнил о строительстве дорог. Предмет не был для меня профилирующим, но какие-то знания всё равно осели глубоко на дно памяти. Ещё бы каким-то способом почту национализировать, а то мысль о том, что она полностью принадлежит немцам, была какой-то... неправильной, что ли.

Вот так и происходят революции — с захвата почты, телеграфа и телефона, — с такими бессвязными мыслями, крутящимися в голове, я начинал дремать, усыпляемый мерным покачиванием кареты.

Карета стояла на полозьях, этакие сани с крышей, богатым убранством и печкой внутри. Серьёзно, в карете стояла печка, чем-то напоминающая буржуйку. За ней нужно было постоянно следить, чтобы она не опрокинулась и не сожгла пассажиров к чертям собачьим. Для этого в карете, кроме меня и Остермана, постоянно находился специальный мальчишка, следящий за печью, ну и выполняющий мелкие поручения высокопоставленных особ не без этого.

Со мной ехали две роты гвардейцев Преображенского полка, несколько слуг, Остерман, да ещё духовник, приставленный Феофаном к моей персоне. Ну, не могу же я без духовника молиться на самом-то деле. Вообще-то ещё как могу, и первая моя победа заключалась именно в том, что я отстоял свою независимость в уединении.

То, что на улице стояла зима, помогло мне в этом, прямо скажем, нелёгком деле. Наличие специального мальчишки в карете исключало возможность ехать в ней ещё и духовнику. Ну не влезал он, что теперь поделать? Не Остермана же на улицу выбрасывать. Вот это точно будет не слишком здравой идеей. Андрей Иванович при желании мог испортить жизнь не только Меншикову, но и мне самому, а я пока почти не обладал властью, чтобы противостоять хоть кому-нибудь из Верховного Тайного Совета.

Пока только можно было лавировать. Потому что тут и Лизка хвостом метёт, и Петер Ульрих где-то подрастает. В общем, претендентов на престол хватает, чтобы ранний апоплексический удар государю табакеркой организовать. К тому же преображенцы практически полностью подчинены Долгоруким. И как мне их безболезненно отделить друг от друга, я пока не представляю. Поэтому я банально сбежал, чтобы не наворотить дел и не сократить и так слишком малый отмеренный мне срок, потому что вот так менять историю как-то не слишком хочется.

Чем же я собирался заниматься в Царском Селе на самом деле? Не оплакивать Наталию, это точно. Возможно, для Петра Второго она значила много, не даром же никто особо не удивился этому отъезду, но я эту девочку не знал, и, хотя и сожалел о её такой ранней смерти, предаваться унынию не собирался. Мне бы за ней вскорости не отправиться — вот о чём я думал в первую очередь.

Так что цели моего отъезда были не настолько благими, но какие-то цели, кроме банального бегства, я всё же преследовал. Во-первых, мне необходимо было дистанцироваться от Ивана Долгорукого. Хотя бы под таким вот надуманным предлогом, а дальше будем посмотреть.

Во-вторых, мне нужно было научиться разговаривать. Да-да, русский язык, вроде бы мой родной, но не слишком-то мне давался. Он был тяжеловесным, изобилующим различными выражениями, которые я лично считал лишними, и которые вполне можно было опустить, но вот только опускать их категорически не рекомендовалось.

И хорошо ещё, что приходилось учиться говорить именно по-русски. Ведь спустя всего лишь полвека аристократы вообще перестанут изъясняться на родном языке. Ну, это-то как раз понятно: больше бы правителей было на российском престоле с непроизносимыми немецкими фамилиями, глядишь, вообще бы Россией называться перестали.

Так что, Пётр Романов, лучше помолчи и поблагодари объект за то, что не закинул тебя куда-нибудь, где твои знания технических иностранных ну очень сильно бы пригодились. Остермана же я взял с собой именно за то, что Андрей Иванович, в связи со своим происхождением, отвратительно изъяснялся на великом и могучем, и вряд ли мог ткнуть пальцем в меня и завопить: «А царь-то у нас не настоящий!»

Правда, Остерман попробовал сказаться больным, как только до него донесли текст указа, уж не помню, что у него обострилось: подагра или мигрень. Но я с грустной улыбкой, которую полдня репетировал перед зеркалом, сказал своему тогда ещё официальному наставнику, что прикажу перевозить его на носилках и буду собственноручно ухаживать за больным другом, только бы он не бросал меня в годину трудную, во время скорби безмерной по сестрице Наташеньке.

Андрей Иванович выздоровел после этого не мгновенно, конечно же, но уже на третий день, когда мы садились в карету, передвигался хоть и с помощью трости, но вполне самостоятельно, отвергнув идею перетаскивать его как бревно на носилках.

В общем, десятого декабря 1728 года императорский поезд, поражавший воображение своей скудностью, весь увитый траурными чёрными лентами, тронулся из Москвы, к тому времени уже практически снова ставшей столицей Российской Империи, в Царское Село, что раскинулось под славным деяниями деда Петербургом.

Дорога заняла без малого восемь дней, и это с учётом того, что ехали мы зимой, и снег закрыл все основные прелести просёлочной дороги этого нелёгкого времени. Полозья императорских саней скользили легко, а лошадей мне предоставляли по первому свистку и только самых лучших. Вот только время дневное было зимой весьма ограничено. Хоть я и настаивал на том, чтобы начинать двигаться ещё до того, как полностью рассветёт, и останавливаться на ночлег уже когда на небе начинала светить луна, декабрь всё равно сильно повлиял на продолжительность движения, увеличив и без того длинную дорогу.

И всё же, несмотря на определённые трудности, мы, наверное, смогли бы доехать и быстрее, но, когда уже подъезжали к Великому Новгороду, налетела пурга. К двум часам дня ветер усилился настолько, что не было ничего видно в пределах пяти шагов. Я с тревогой смотрел в окно, но сам не решался остановить наш поезд, полагая, что те люди, которые меня везут и охраняют, знают, что делают.

Карета остановилась. Дверь распахнулась, и в её натопленное, жаркое нутро ворвался колючий холодный ветер. Сквозь пелену разыгравшейся не на шутку метели проступил силуэт офицера, с трудом удерживающего шляпу на голове, которую так и норовил с него сорвать, подхватить и унести в неведомые дали завывающий диким зверем ветер.

«Нужно форму менять, а то у меня так пол армии сдохнет от банальной простуды в угоду моде и красоте. И в первую очередь эти идиотские треуголки убрать и заменить нормальными шапками», — промелькнувшая в голове мысль засела в ней занозой и постоянно напоминала о себе всё то время, пока я разглядывал борющегося с ветром офицера.