О.Шеллина (shellina) – Принцип Новикова. Вот это я попал (страница 5)

Было душно, и от духоты да от перенесённой недавно истерики начала болеть голова. Болела она не так, как в то время, когда я катался по полу, стеная от невыносимой боли, но довольно ощутимо, чтобы доставить определённый дискомфорт.

Подойдя к окну, решительно его распахнул, впуская в комнату холодный зимний воздух. Сам встал недалеко от окна, чтобы ветром меня не слишком задевало — не хватало ещё простудиться. Как тут лечат - лучше сразу идти и самому могилку себе выкапывать.

Порыв ветра всколыхнул штору и обдал меня холодом. Обхватив себя руками за плечи, я поёжился, но в голове заметно прояснилось, хотя меня уже начинала подбешивать тормознутость мозговых процессов юного императора. Я-то привык думать совсем с другими скоростями. Пётр же, похоже, не привык думать вообще. Но, он же император, мать его! Так же нельзя...

— Что вы делать, ваше величестфо?! — я резко обернулся и посмотрел на высокого, довольно плотного господина, одетого по последней моде, и в высоком парике.

Глядя на его парик, я почувствовал, что меня начинает подташнивать от этого предмета. Судя по акценту, господин явно иностранец, а ожидаю я прибытия только одного иностранца — Лестока. Ну, здравствуй, шпион Шетарди. Или сейчас во франкском посольстве не Шетарди сидит? Как же плохо быть не в теме. Но господин Лесток ждёт от меня ответа, так что нужно что-то говорить, а не молча таращиться на него.

— Проветриваю комнату, господин медикус, а на что это ещё похоже? — я кивнул на раскрытое окно.

— Зачем? Ви же нагонять много болезней через этот жуткий мороз, — он действительно выглядел растерянным. Не привык, видать, бедняга к шизующим императорам.

Ничего, или привыкнешь, или домой поедешь, вместе с Шетарди, или кто там в посольстве сейчас рулит. Ну, или вместе с Шетарди на охоту пойдёте на медведя с одними рогатинами, а там как знать, охота опасная, может и трагично закончится, но с кем не бывает?

А так как Франции ссориться с набирающей силу после победы деда над шведами Россией не с руки, они быстро утрутся и найдут вам замену. Свято место, как известно, пусто не бывает, а вы не настолько большие шишки, чтобы ради вас рисковать испортить отношения. В это время войны и из-за меньшего случались, чем необоснованная предъява. Я что, всех медведей у себя лично контролировать должен?

— У меня сильно заболела голова после приступа, а холодный воздух отпугнул боль, — я совершенно искренне попытался объяснить ему, зачем мне понадобилось выстужать комнату. — Здесь очень душно, наверное, истопники сегодня перестарались.

— Это не допустимо, ваше величестфо, — Лесток прошёл через комнату мимо меня, и решительно захлопнул окно. — Это антинаучно!

Ну конечно, наука прежде всего. Это я могу понять, сам жизнью ради науки пожертвовал, вот только в ваших устах, господин хороший, это звучит как минимум странно.

Отвернувшись, я подошёл к кровати. Подобрал с пола камзол, набросил его себе на плечи. Лесток же тем временем, проверив, насколько тщательно закрыто окно, направился ко мне.

— Ваше величестфо, расскажите, что с вами произошло? — он хорошо говорил по-русски, вот этого у него было не отнять. Я покосился на лейб-медика Елизаветы и промолчал. — Ваше величестфо, не будьте ребёнком. Её высочестфо очень переживает. Боится, как бы в вас болезнь Петра Алексеевича не проснулась.

— Я почувствовал головокружение в церкви и упал в беспамятство. Но там было слишком людно и слишком пахло ладаном и горелым воском. Меня не била падучая, если ты об этом спрашиваешь. Так что царевна Елизавета зря волнуется. Я много думаю о Наталии, сестре моей бедной, и мне плохо через это. Но это пройдёт, — я махнул рукой. — Отмолю прощение у сестрёнки, и точно всё пройдёт.

— Хм, — Лесток подошёл ещё ближе и бесцеремонно схватил меня за руку. Нащупав пульс, он на минуту закатил глаза к потолку. — Покажите мне свой язык, ваше величестфо.

— А-а-а, — я послушно показал ему язык, Лесток покивал с важным видом, опустил руку. — Ну что же. Я не вижу в вас признаков болезней, вы на редкость здоровый молодой господин, государ. — Он что-то прикинул и с некоторым сомнением произнёс. — Может, кровопускание? Чтобы дурную кровь отвести?

— Нет, — я решительно покачал головой. — Не нужно мне кровь пускать, всё же нормально.

— Как будет приказано вашим величестфом, — Лесток изобразил сложный поклон, и попятился к двери. — Но окно я вам как лейб-медик отворять запрещаю.

— Конечно-конечно, всё будет исполнено, как доктор прописал, — я благосклонно ему улыбнулся, но как только дверь за пронырливым французом закрылась, улыбка сползла с моего лица.

Я подошёл к окну, снова распахнул его настежь, а сам сел за стол и принялся выводить письмо Голицину с просьбой прислать мне полный отчёт по поводу царской казны. Чтобы попытаться изменить пункты в моём списке под номером один и два, необходимы деньги, очень много денег, а что-то мне говорит, что денег в казне нет вообще.

Глава 2

Первым указом, написанным с моих слов и подписанным собственноручно, стал указ о соблюдении глубокого траура по великой княжне Наталии Алексеевне в течение месяца. На это время были запрещены все увеселительные мероприятия, такие как: народные гуляния для простого народа, и разные балы и ассамблеи для господ побогаче и познатнее. Указ вызвал определённое недовольство среди аристократии, а простому люду было пофигу.

Понятия не имею, издавался ли такой приказ Петром Вторым в действительности. Даже если и не было, история проглотила этот финт не поморщившись, потому что он ни на что на самом деле не влиял. К тому же двор очень быстро нашёл себе альтернативу: многие аристократы начали устраивать званые обеды, плавно переходящие в нечто, напоминающее литературные вечера — когда под предлогом почитать вслух свои, в большинстве случаев дурные стихи, все любители поразвлечься собирались у кого-то одного, дабы послушать эти шедевры.

Ну а что, все приличия были как бы соблюдены: гости одеты были в тёмное, музыки, танцев и большого количества спиртного не было, какие претензии? Вот только с удвоенной силой стал звучать шепоток, что я де ненавижу все начинания деда и пытаюсь загубить их на корню.

Услышав это, я долго сидел в прострации — это было в известной мне истории, чёрт возьми! Всё, что известно о Петре Втором — он всячески пытался искоренить начинания Петра Первого. А ведь я и пальцем для этого не пошевелил, всего-то обеспечил себе видимость уединения, чтобы в тишине и спокойствии разобраться в моём не слишком радужном положении. И так Ванька Долгорукий начал выражать сомнения по поводу моего нежелания кутить. Как оказалось, эти... очень нехорошие люди имели привычку завалиться с парочкой преображенцев к кому-нибудь, якобы в гости. Там они гуляли по полной, оставляя за собой кроме разломанной мебели ещё и очень недовольных царём и его ближниками подданных. Растить недовольство я не мог, поэтому через неделю моего добровольного заточения родился очередной указ.

Согласно этому указу, император, то есть я, собственной персоной, дабы не смущать своим присутствием двор во время траура, удалялся в деревню, в дальнее имение, дабы провести время в молитвах, чтобы заглушить горе от потери любимой сестры. От поездки на богомолье по святым местам меня отговорили, потому что действительно зима, и кто знает, что во время долгой поездки со мной могло произойти.

В моём уединении меня должен будет сопровождать только Остерман, чтобы не прерывать обучение, хотя все прекрасно знали, как именно учится император и чему обучает его Остерман. Но так значилось в указе, который Верховный тайный совет проглотил, даже не поморщившись. Им вообще было наплевать, где в данный момент я нахожусь, лишь бы был жив и мог подписать подсовываемые тем же Остерманом документы. Сам же Андрей Иванович расположением Совета не слишком пользовался, к нему относились скорее настороженно, потому что все помнили, кто именно способствовал падению с небывалых высот Меншикова.

Так что моя поездка, да ещё и со старым лисом — это же просто праздник какой-то. А нет меня поблизости, так не беда, вон Ванька Долгорукий прекрасно мою подпись умеет изображать, не подкопаешься. На особо важных документах подделку ставить поостерегутся, а вот на не слишком важных — это запросто, не раз уже такое проворачивали, почему бы и не повторить пару разков?

«В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов»! Нет, в Саратов я, разумеется, не поехал, а вот то, что к тётке — так это прямо не в бровь, а в глаз оказалось. Деревней, в которую я подался, было Царское село, которое всё ещё по старинке называлось Сарской мызой и принадлежало оно Елизавете Петровне.

Встречаться с Лизой мне не хотелось, хватило тех двух с половиной раз, во время которых она проверяла насколько хорошо натянут поводок. Елизавета то демонстрировала свои прелести: такой глубокий реверанс мало кто мог изобразить, зато я смог увидеть всё, что находится у неё в платье вплоть до талии. То она как бы невзначай прижималась ко мне грудью, что-то говоря при этом томным шёпотом с лёгкой хрипотцой.

Если честно, то иногда меня даже пронимало, как говорится. Я все положенные полчаса наших встреч тупо пялился на неё телячьими глазами, только что слюни не пускал, а потом, чтобы привести мысли в порядок, долго держал голову в холодной воде, постоянно гадая: эта дрянь совратила своего малолетнего племянника или всё-таки нет?