О.Шеллина (shellina) – Принцип Новикова. Вот это я попал (страница 4)

Найдя за занавеской таз и стоящий тут же кувшин с водой, я умылся, отыскал в секретере писчие принадлежности и принялся тщательно вспоминать, что же случится за следующий год и на что я смогу повлиять, чтобы сломить этот чёртов принцип. Может быть, если мне удастся сделать это раньше, то история, дойдя до развилки, свернёт в другую сторону? Да, появится альтернативная версия развития этого мира, потому что в моей истории Пётр Второй умрёт в январе 1730 года, и этого не изменить. Ну и что? Меня это вообще должно волновать? Я жить хочу, между прочим! А жить и здесь можно, и к ночным вазам привыкну, не к такому привыкал.

Итак, 1729 год. Чем он примечателен? Да ничем он не примечателен. Вообще инертный год. Из того, что помню: Меншиков умрёт, ну и хрен с ним. Пётр зарубит идею о строительстве кораблей и модернизации армии — вот это можно попробовать остановить. Такие дела за один год не делаются, хотя попробовать можно. Так, пункт номер раз: я поставил на бумаге единицу и кляксу вместо точки.

Выругавшись, достал новый лист, потому что пятно уже заняло почти половину листа. На новом листе единицу выводил тщательно и аккуратно. Затем написал «армия», а за цифрой два шло слово «флот».

Но на любые подобные начинания нужны деньги, значит, под цифрой три — бюджет.

Так, что ещё? А ещё была помолвка с Екатериной Долгорукой. Вот этот финт точно нужно остановить. И под цифрой четыре появилось имя княжны. Я помню об этом потому что княжна каких-то пары дней не дождалась, чтобы стать императрицей. Об этом я тоже когда-то читал.

На этом мои знания того, что будет происходит в пресловутый год, иссякли. Ещё раз посмотрев на список, я скатал его в трубочку и сунул в секретер. Ладно, с чего-то нужно же начинать, верно?

Дверь отворилась, и без стука вошел Иван Долгорукий.

— Государь, я хотел бы предложить вам посетить...

— Нет, — я покачал головой. Мне нужно время, чтобы освоиться. Подучить язык со всеми его старинными наворотами, покопаться в библиотеке. — Я объявляю траур по Наташеньке и собираюсь провести его в молитвах и покаяниях.

— Но...

— Никаких «но», Ваня. Или ты хочешь оскорбить память великой княжны? — я, прищурившись, посмотрел на него. Это был вопрос-ловушка, один из тех, на который невозможно ответить отрицательно. И Иван ответил именно так, как и требовалось отвечать:

— Ты прав, Пётр Алексеевич, это я, дурень, только о твоём спокойствии удумал, а об упокоении души Наталии Алексеевны и позабыл, — он наклонил голову, показывая, как сильно раскаивается. — Хоть ближников своих прими, которые за тебя радеют и денно, и нощно.

— И кто же так сильно радеет, что рискует нарушить прямое царское указание? — говорить было трудно. Я понимал, что не попадаю ни в ритмику плавной тягучей речи, постоянно пытаясь вставить современные мне словечки. Поэтому приходилось за каждым словом следить, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Елизавета Петровна из церкви прилетела голубка, только увидела, как тебя сморило прямо перед гробом Наталии Алексеевны. Едва дождалась, когда служба закончится, чтобы о здоровье твоём всё разузнать.

— Ну раз прилетела, то пущай войдёт, — дверь закрылась, и дальше я действовал скорее по наитию: сбросил сапоги, камзол прямо на пол, нырнул под одеяло, и картинно приложил к голове руку.

Елизавета вошла стремительно, словно и правда летела, ловко поворачиваясь боком, чтобы не зацепиться фижмами своей пышной юбки за дверной косяк. И хоть платье её было чёрного цвета, обильно украшенное жемчугом, то вот кружевной платок лежал у неё на плечах, а не покрывал голову, как это было положено в дни глубокого траура.

Была ли она так красива, как её описывали в своих мемуарах современники? Скорее всего, да. Но эта красота была другой, не той, к которой я привык, и потому несколько чуждая для меня. И уж тем более, я не хотел её, как, возможно, хотел Пётр. Я ведь специально её допустил к себе, чтобы проверить реакцию собственного тела на присутствие женщины, будоражащей воображение Петра по всем когда-либо попадавшимся мне на глаза источникам.

Тем временем Елизавета подошла к кровати и села на её край. Я невольно нахмурился: что за привычка садиться ко мне на постель? Неужели Пётр это допускал и поощрял?

— Петрушенька, как же так, что за хворь на тебя напала? — она протянула руку в кружевной перчатке и дотронулась до моего лба. При этом наклонилась так, чтобы её весьма обширное декольте оказалось едва ли не у меня перед носом. Хм, а ничего так, я скосил глаза куда надо, и Елизавета, оставшись довольной моей реакцией, выпрямилась. — Я немедленно прикажу доставить сюда Лестока. Нельзя так не жалеючи относиться к себе, — она покачала головой. — Ты ведь перед всей Отчизной в ответе, не приведи Господи осиротеет она без тебя.

Ну да, ну да, конечно, я верю, только лапшу с ушей сниму, но вслух прошептал:

— Да, Лизонька, только ты меня понимаешь. Не нужно медикусов, это я от волнения сильного духа лишился, но мне уже лучше. Но не покидает ощущение, что Наташенька смотрит на меня с небес и только головой качает о том, что стыдно ей перед ангелами за Петрушку, брата своего беспутного. Вот думаю, что в уединении и в молитвах покаяние вымолить, а там, может, и сжалится сестрёнка надо мною, подскажет, как дальше жить мне теперь.

— Ты на богомолье что ли собрался? По святым местам? Зимой? — Лиза впервые выглядела искренней.

Как не хотелось ей корону Российской империи на себя примерить, а понимала она, что пока ей выгодно, чтобы обожающий её Пётр жив был и относительно здоров, потому что после его смерти никто не знает, как может повернуться судьба, в какую сторону. Верховный Тайный Совет имеет реальную власть, и за неё в нём только, пожалуй, Голицын. Остальные на себя начнут одеяло тянуть, что и закончится воцарением Анны Иоанновны. Задумавшаяся на мгновение Елизавета тем временем продолжила:

— Нет, ты как хочешь, Петруша, но я пришлю Лестока попользовать тебя. Чтобы, ни приведи Господи, какую-нибудь тайную болезнь не пропустить. А то, как ты в церкви упал, живо мне батюшку напомнило. Ты весьма с ним схож, вон, даже иноземные послы об этом талдычат. Может, и хворь его тебе передалась.

А, точно, вроде бы, согласно некоторым источникам, Пётр Первый страдал эпилепсией, или падучей, как её тогда называли. Вполне возможно, что болезнь перешла на его внука. Такие случаи хорошо известны. Ну Лесток, так Лесток. Надо же посмотреть на нежного друга Лизки, который довольно долго фактически правил через постель, если верить злым языкам.

— Хорошо, Лизонька, только ты и печёшься о моём здоровье, — я отнял руку ото лба. — Извини, родная, но устал я. Поди, позови Лестока, а то мне и впрямь нездоровится.

Если она и хотела посидеть с больным императором подольше, то ни по её поспешному уходу, ни по выражению лица заметно этого не было. Ясно, моя болезнь — это повод для многих засвидетельствовать своё почтение и что-нибудь провернуть походя, не без этого. Но император я или не император? Хватит на сегодня посетителей.

— Иван! — заорал я, не найдя на прикроватном столике пресловутого колокольчика, в который необходимо было звонить, чтобы хоть кто-то потрудился выяснить, что же надобно государю-императору. Дверь тут же распахнулась, и в комнату влетел Долгорукий. — Ну наконец-то. Я уже думал, что могу и помереть, вот так всеми брошенный, и найдут моё тело остывшее, только когда вонять начнёт.

Долгорукий побагровел от несправедливого упрёка, но сдержался и ничего не ответил. Похоже, вспыльчивому Ваньке хвоста родитель успел накрутить. Раз удалил из спальни, когда плохо себя чувствовал, значит, недоволен, а так и до опалы недалеко. Вот и сидит возле дверей, спальню караулит, вместо того, чтобы гулять и развлекаться, как привык.

— Я чем-то прогневал тебя, Пётр Алексеевич? — ого, а обида в голосе всё равно нешуточная звучит. Но ничего, тебе полезно понервничать.

Я внимательно посмотрел на него. Надо же, а ведь видно, что действительно переживает за своего малолетнего патрона. Один, наверное, кто искренне беспокоится. Ну тут тоже всё понятно, Долгорукие без Петра — вообще никто, пережуют их и не поморщатся, есть за что переживать-то.

— Извини, Ваня, что сорвался на тебя, — я покачал головой. — Только нехорошо мне действительно. Может, Лиза права, и хворь дедова мне перешла?

— Да что ты такое говоришь, Пётр Алексеевич? Пошто на себя наговариваешь?

— Вот поэтому и прошу, Ваня, надёжного человека у дверей поставить, и никого без моего на то указа не пущать. Только Лестока пропустить, его ко мне Лиза должна пригнать. Пусть медикус меня попользует, — я запнулся на этом слове, которое в моё время приобрело не совсем приличное значение, но затем решительно добавил: — И ещё, Ваня, тебе самому незачем здесь дневать и ночевать. Ежели понадобишься, я пошлю за тобой.

Долгорукий снова пристально посмотрел на меня. Сейчас было отчётливо видно, что и остаться ему вроде бы надобно, и погулять хочется. Я-то выгляжу вполне здоровым, вроде бы откинуть тапки в ближайшее время не собираюсь... Эти муки выбора были написаны на его породистом лице большими буквами. Наконец, победила гульба.

— Воля твоя, Пётр Алексеевич. Я же раб твой верный всё исполню, как велено, — и он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я же соскочил с кровати и расстегнул пару верхних пуговиц на рубахе.