Нурсултан Назарбаев – Моя жизнь. От зависимости к свободе (страница 8)

В моей жизни особое место занимает бабушка Мырзабала. Поскольку я вырос у бабушки, называл ее апа, а мать – женеше. Нурсултаном меня назвала бабушка. Знала ли она, что одно из упоминаемых имен в Коране – Нур, другое – Султан, или она придала больше значения содержанию этого имени, не могу сказать. В таких случаях казахи говорят: «Сам Бог вложил в уста». Наверное, так оно и было. Бабушка была верующей, совершала пятикратный намаз, соблюдала пост. Видимо, обратила внимание и на звучность имени. В эти дни в народе увеличилось количество мальчиков, носящих имя Нурсултан. Думаю, это от желания, чтобы они достигли таких же высот, а с другой стороны, оттого, что людям нравится само значение, звучание имени.

…Бабушка Мырзабала растила меня, до пяти лет скрывая от чужих глаз, потому что я был долгожданным, первым ее внуком. Когда кто-либо приходил в дом, она тут же клала меня животом вниз, лицом к стене. Если спрашивали: «Ходит ли ваш внук, бабушка?», она отвечала: «Бог дал одного внука, да и то слабого, немощного». До тех пор, пока я не стал по-настоящему ходить и бегать, бабушка одевала меня во все красное. Это чтобы не сглазили. Однажды на меня, одетого в красную одежду, чуть не напал с неба беркут. С тех пор меня перестали одевать в красное.

Наш аул Шамалган расположен между Алматы и Узынагашем, примерно в равной удаленности от них. Мы ездили к своим родственникам, проживавшим недалеко от аула Жамбыла, и верхом на лошади, и на арбе. По словам взрослых, Жамбыл ата тоже любил ездить верхом, огибая горные склоны. Он хорошо знал мою бабушку Мырзабалу. Тогда мне было около четырех-пяти лет, конечно, не все запомнилось. Однако по причине всеобщей известности этой личности один случай остался в моей памяти. Когда старший сын Жамбыла Алгадай погиб на фронте, мать повезла меня в Узынагаш. Помню, чтобы выразить соболезнования, к акыну приехало много людей из Алматы, из окрестных аулов. Особенно запомнилась длинная черная машина перед домом, какую я никогда раньше не видел. Мать рассказывала, что тогда рядом с акыном постоянно находились один лысый, другой полный, светлолицый человек. Позже мне сказали, что это были руководитель республики Жумабай Шаяхметов и писатель Сабит Муканов. В свое время этот мастер пера бывал и в нашем доме. Об этом я узнал только в старших классах. В ту пору в школьных учебниках было стихотворение Сабита Муканова «Колхозный аул». Последнюю строфу этого стихотворения автор написал именно в нашем доме. В то время он сочинил одно стихотворение о жайляу, но его концовка, видимо, не понравилась ему. Когда мои родители по очереди исполняли песни, писатель вдруг достал ручку, бумагу и тут же на коленях стал что-то писать. Затем он прочитал длинное стихотворение и добавил: «Последнюю строфу написал буквально сейчас, долго не получался у меня финал, а теперь просто здорово стало!»

С целью ознакомления с жизнью животноводов в аул приезжала группа писателей, с ними были и артисты. Сельчанам особенно запомнилась певица Жамал Омарова. Гостям специально поставили лучшие юрты Ушконыра. В нашу юрту попал Сабит Муканов. Я помню, как отец с восхищением говорил: «Надо же, такой большой человек, а какой скромный». Он тогда подозвал меня и моего младшего брата Сатыбалды к себе и сказал, чтобы мы поздоровались с Сабитом-ага. Еще один интересный момент. Оказывается, большое впечатление на Сабита Муканова произвела песня на русском языке, где были слова: «Вечерний звон, вечерний звон, // Как много дум наводит он». Отец перенял эту песню у русских друзей в Шамалгане.

Мой отец Абиш жил просто, скромно, трудился всю жизнь. Он и скот пас, и землю пахал, и садом занимался. Семью содержал своим честным трудом. Через год после моего рождения на нашей горной зимовке по чьему-то недосмотру произошел пожар. Борясь с огнем, отец получил ожог одной руки до самого плеча. Поэтому, когда началась война, врачебная комиссия военкомата признала его негодным к воинской службе из-за этой инвалидности и его не взяли на фронт, то есть выдали так называемый белый билет. Поскольку мы многие годы занимались пастьбой скота в горах и постоянно кочевали с места на место, в пору моего детства у нашей семьи не было даже собственного дома. Позднее мы сами построили его.

Главным качеством отца было трудолюбие. Да, я бы назвал отца самым трудолюбивым человеком. Ребенок больше перенимает от отца не его наставления, а его личный пример. Отец внушил мне самую простую, но самую святую истину – трудиться неустанно, не лениться. Только в этом случае приходит счастье. За эту истину я в вечном долгу перед отцом. Именно труд свел моих родителей, они познакомились в Ушконыре. Там в горах есть дорога, которую до сих пор называют Арестантской дорогой. Оказывается, эту дорогу строили баи, кулаки… и выселенные муллы! Среди них были и окончившие медресе в Бухаре. Моя мать как дочь муллы была выселена вместе с отцом. А мой отец был бригадиром трехсот арестантов. Мать приехала туда со стороны Шу и работала поваром. Через год после знакомства они поженились.

Основным занятием отца было животноводство. Если бы я сказал, что он трудился с утра до ночи, то и это было бы, наверное, неточно. Я просто не помню, когда он спал или хотя бы присел на минуту, чтобы вот так, ничего не делая, передохнуть: то дрова рубит, то выкорчевывает пни и засохшие деревья, то едет на базар что-то продавать. Поскольку воспитывался отец у русских зажиточных людей, он и земледелие знал прекрасно. Почти безграмотный человек, он был мастером скрещивать фруктовые деревья. Все приходили к нам в сад и смотрели, как на чудо, на диковинные плоды или на привитые деревья, одни ветки которых были усыпаны апортом, а другие свисали под тяжестью спелых груш. Таких яблок, которые выращивал отец, позднее я нигде не встречал. Свои любимые яблоки сорта «апорт» он умел хранить в свежем виде до следующей весны.

В прошлые времена иногда происходили невероятные события, не поддающиеся разумному объяснению. Однажды отец за одну ночь собственноручно срубил весь яблоневый сад. Почему? Потому что от нашей приусадебной земли (а было ее полгектара) отрезали сначала десять соток, потом еще… Отец очень любил свою лошадь, но и с ней пришлось расстаться, потому что содержать ее запретили – корма нужны для колхоза. А в то утро я глазам своим не поверил: отец вырубал своими собственными руками яблони. Оказалось, чтобы не платить с них налог. Есть в доме стало почти нечего: лишь чай, иногда кусочек сахара. А от единственной коровы нужно было сдавать колхозу столько масла, что самим оставался только обрат. По мнению Хрущёва, те, кто имел частное подворье, не с полной отдачей сил работали в колхозе. По его решению сократили и наш приусадебный участок (который был фактически кормильцем), и поголовье скота. Помню открытое возмущение селян по поводу таких решений.

Можно, конечно, многое объяснить, но иногда все же в голове не укладывается: черт побери, ну как при таком трудолюбии наши люди оказывались в таком положении?! Впоследствии я ездил по многим странам, познакомился с жизнью фермеров. За работу в личном хозяйстве они получают зарплату от государства. То, что произведено фермерами, принадлежит им. Тогда я подумал: мой отец с его трудолюбием в таких условиях стал бы богатейшим человеком.

И вообще, отец был человеком со светлой головой и незамутненным взглядом. Он отличался независимым нравом и не шел на поводу у других. Хотя не ораторствовал на собраниях, но четко высказывал свое мнение дома, за дастарханом. Приведу один пример.

В 1962 году я, молодой металлург, делегат комсомольского съезда, вернулся из Москвы домой. Впечатлений, конечно, масса! Буквально взахлеб рассказывал отцу и пришедшим в дом соседям о Хрущёве, о его речи перед комсомольцами страны, в которой он делал упор главным образом на радужные перспективы сельской жизни, на стирание граней между городом и селом. Гордый вниманием старших, долго заливался соловьем, не замечая, что в глазах аксакалов появился насмешливый блеск, а отец посматривает на меня с плохо скрытой укоризной. Наконец, когда я совсем распалился и стал почем зря крыть личные подсобные хозяйства и приусадебные участки, мешающие, дескать, нашему движению к светлому будущему, терпение, видимо, лопнуло.

– Хватит, сынок, этих речей мы и по радио наслушались. Ты вот что лучше скажи: неужели в Москве у всех память отшибло? Неужели опять, как в тридцатом году, хотят голодом людей морить? Сельчанин без своего надела, чабан без своего скота как перекати-поле в степи. Не обижайся, Султан (так звали меня дома), но радоваться нечему, плохую новость ты нам принес…

В правильности слов отца я полностью убедился по прошествии многих лет.

В одной из статей я писал: «Я свой профессиональный путь начал не в кабинете, как “белоручки”, не на паркете, а в качестве рабочего-металлурга. А это – подчеркиваю – настоящая профессия! Сколько бы времени ни прошло, невозможно забыть эту трудовую школу». В данном случае речь шла о моей профессиональной биографии. Тогда как мой трудовой путь начался еще раньше, можно сказать, с самого детства. С малых лет я вырос в трудовой среде. Мне казалось, что отец не знает усталости. Не чурался и тяжелой работы. Его «автограф» остался и на дороге, которая строилась на возвышенности Ушконыра. Не покладая рук всегда работала и мать. Я удивлялся тому, что она, сделав все дела по дому, ходила помогать соседям. Трудолюбивыми были не только члены нашей семьи, но и все жители аула. Мы выросли в такой атмосфере. Если сейчас все педагогические коллективы ломают голову над организацией трудового воспитания, то в наши школьные годы это не представляло особой проблемы. Если бы в те времена кто-либо принялся с жаром доказывать необходимость воспитывать в детях уважение к труду, то его, возможно, сочли бы сумасшедшим. Ведь мы же не говорим о необходимости дышать воздухом.