Ной Мышковский – Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 (страница 13)

Театр переполнен. Свежего воздуха нет. В толпе становится жарко, люди потеют. Внизу стоят мальчики, чьи руки кидают каждому в театре мокрое холодное полотенце. Каждый хватает полотенце, вытирается и бросает полотенце обратно мальчикам. Использованные полотенца возвращаются в прачечную при театре, а потом снова бросаются. Чудесная картина, как в разные стороны по всему театру туда и обратно летают полотенца. А музыка всё время визжит и кричит и мне кажется, что она не играет, а просто рубит, стучит, ворчит, ни ритма, ни гармонии.

Во второй пьесе рассказывалось о том, как молодой китаец покинул дом, продал себя в солдаты и за тридцать лет стал генералом. Всё это время он не видел свою мать, вдову. И он с гордостью возвращается к матери как генерал. Мать не желает его знать, она отстраняется от него. Она злится на него, потому что он бросил её тридцать лет назад, она долго голодала, и ей это не понравилось. Никогда не присылал даже письма. Не сообщал, где он находится. «Нет, – говорит она, – ты – не мой сын». У неё долгое время не было сына. Он для неё совершенно чужой человек. Он «фухо» – продажный. Сын умоляет её, плачет, причитает, падает к её ногам, обещает ей всё самое лучшее и клянётся, что станет хорошим и верным сыном. После часа мольбы и плача игра заканчивается, ко всеобщему удовольствию, финалом. Тысячеголовая толпа кричит «хо»!

Европейскому зрителю сложно высидеть всё время в китайском театре, и я был счастлив, когда спектакль закончился, и я пошёл домой. Но всегда есть спектакли, которые играют непрерывно в течение недели или больше, и китайцы приходят со своими домочадцами каждый день в течение всего времени и сидят каждый день с раннего утра до позднего вечера, а также приносят еду на целый день для всей семьи.

Я прожил в общей сложности два года в Фудзядяне, где единственными европейцами были только я, моя жена и ребёнок. Мы были окружены только китайцами. Чем больше я жил среди них, тем больше хороших качеств видел в них. Они очень миролюбивы, никогда не обидят, не нападут на незнакомца, даже на белого человека, который им не очень нравится, никогда даже не будут высмеивать чужеземцев, какими бы дикими им ни казались их образ жизни или поведение. Они никогда не задумывали империалистических войн. Они всегда более чем счастливы, когда их оставляют в покое. Они в высшей степени гостеприимны, порядочны, трудолюбивы и действительно работают много и упорно. Они очень преданные друзья и исключительно терпеливы. Надо быть очень агрессивным, чтобы заставить китайца выйти из себя и напасть на другого. Китаец всегда хорошо воспитан, весел и добродушен. Он делает самую тяжёлую работу и напевает при этом, а если работу выполняют одновременно многие, то все поют хором. Молодёжь это любит. После работы они собираются группами, вместе играют на своих старинных инструментах и поют. Правда, нам, европейцам, сложно переносить их музыку, но они поют и играют с величайшим энтузиазмом, а публика внимательно слушает. Однако по отношению к преступникам они проявляют поразительную жестокость. Самое страшное, когда ловят домашнего вора. Все жители сбегаются, чтобы заслужить право избивать его, и все бьют его по-разному: один – деревяшкой, другой – кулаком, третий – ведром, ещё один – лопатой, и люди бьют его везде беспощадно. Вор просит милости. Он плачет, клянётся богами, что больше не будет этого делать, но это не помогает. Толпа кидается на него с ещё большим энтузиазмом. Вор благодарит своих богов, когда видит, что полиция собирается прогнать разбегающуюся толпу. Но полиция тоже не сахар, ещё хуже, когда его привозят в полицейский участок: там его избивают бамбуковыми палками, но он счастлив, потому что толпа бы его наверняка линчевала. Китайское судопроизводство быстро и представляет собой настоящую инквизицию для обвиняемых, а в тюрьме ещё хуже. Обвиняемые там живут как в настоящей инквизиции, и за каждую мелочь их бьют бамбуковыми палками.

Мне доводилось бывать в тюрьме Гирина46[1] несколько раз и после каждого посещения я долго не мог ни есть, ни спать. Ещё долго после этого перед моими глазами живо стояли ужасные картины гиринской тюрьмы.

Однажды в Харбине я видел казнь шести китайцев и буду помнить это всю жизнь. Я тогда шёл на работу после обеда и внезапно заметил толпу китайцев, бегущих в направлении главной улицы. По этому бегу я понял, что это должно быть важное событие. Общее настроение заразило меня, и я побежал с ними. Я прибыл в нужное время. Тем временем китайцы сообщили нам, что смертный приговор будет приведён в исполнение в отношении шести осуждённых. Перед ними ехало множество солдат на своих невысоких монгольских лошадях, за ними шёл военный оркестр, за ним несли флаги, на которых были написаны имена тех, кто был приговорён к смертной казни и за какие преступления они осуждены. За ними на шести «арбах» (китайских двухколёсных повозках) везли осуждённых, и каждая «арба» была запряжена двумя лошадьми. На каждой из них стоял приговорённый к смертной казни. Он был одет в белую мантию, перевязанную верёвкой. Руки его были связаны за спиной верёвкой, на шею надевали тяжёлое деревянное колесо, которое закрывалось замком. Его окружали солдаты с заряженным оружием. Кроме того, всю процессию окружали солдаты с заряженным оружием. Музыка билась и рождалась со странной силой, а барабаны грохотали изо всех сил. Но шестеро осуждённых не обращали внимания на музыку. Они душераздирающе кричали, что их осудили напрасно, что они невиновны. Вся главная улица была забита китайцами. Настолько плотно, что яблоку негде упасть. А командиры кричат, играет музыка, а осуждённые громко кричат из последних сил, и каждый их крик настолько душераздирающий, что у многих начинается истерика. Процессия уже прошла несколько миль. Она стартовала в Фудзядяне и ей ещё предстояло пройти всю Пекинскую улицу. В толпе шум и крики, все хотят увидеть осуждённых, люди толкают друг друга, люди бегут, люди обгоняют друг друга. Осуждённых почти не слышно, большая часть толпы что-то кричит. Нам пришлось идти примерно час, пока мы не подошли к зданию на большом пустыре. Здесь шествие остановилось, приступили к осуществлению казни. Пленников развязали, с них сняли большие деревянные колеса. Жертвы уже настолько изнурились от подготовки к смерти, от избиений, от всей процессии, что у них было мало сил протестовать.

Их повели по дороге, привели к стене здания, где их уже ждали шесть могил, и они все сели в ряд на колени, каждый возле своей могилы. Головы их были наклонены к земле таким образом, что задняя часть шеи выступала сверху. Существует меч с большим изогнутым острым лезвием, похожим на серп. Музыка ревела, барабаны бешено били, а палач подошёл к каждому из них и ударил его ножом по шее так, что тот сразу отсек голову. Хлынула струя крови, и мертвец пал ниц. Их быстро бросили в окопы и засыпали землёй. Бравые солдаты маршировали по свежим холмикам на своих лошадях пока от могил не осталось и следа.

Меня всегда восхищало отношение китайцев к своим различным богам, духам и религиозным текстам. Такое же отношение как к живым людям. Чтобы боги были к ним добры, будьте добры к богам, хвалите их, просите их, благодарите их, дарите им разные дары. Но когда китайцы злятся из-за того, что нет дождя, не было урожая риса или наступила чума, они берутся за то, чтобы наказать богов. Но они делают это не в одиночку. В работе принимают участие тысячи китайцев. По улицам движется огромная процессия, производя такой переполох, что почти всё население выбегает из фанз47[1] и присоединяется к процессии. Толпа кричит, шумит, люди бьют обвиняемого бога бамбуковыми палками.

В моё время в Маньчжурии разразилась эпидемия сразу двух болезней – чумы и холеры. Боги устранились и не захотели взять на себя две злые болезни, которые каждый день тогда сотнями убивали китайцев. Я часто видел мёртвых китайцев на улицах. Какие только средства не применяли, не помогло. Тот факт, что боги скрылись, не имел большого значения. Маньчжуры тоже не дураки и знали, как действовать в таком случае.

В одно прекрасное утро китайцы шумом, криком, стуком в большие барабаны начали выгонять нечисть из её укрытия. Они открыли окна и двери. Тем временем жители дома убирали, мыли все, что находили в своих домах и, когда очистили дома от нечисти, то быстро закрыли окна, заперли двери и началась большая процессия, такая процессия, в которой почти всё население приняло участие. В середине процессии на каких-то повозках (арбах) везли Бога-Дракона (такую странную, огромную, не существующую в реальности змею). Змея была длиной с американский квартал и толщиной с человеческое туловище. Он был надут внутри или чем-то наполнен. Каждую секунду кто-нибудь из невиданной массы народа подбегал к нему и бил палкой в бок. Впереди процессии шло несколько десятков молодых девушек, одетых в белое, и они шли гордо. Во время праздника многие китайцы несли каких-то странных змей на бумажных палочках, флажки с надписями, фонарики. Музыканты всё время шествия продолжали поддерживать дикий грохот, пока все не дошли до конца города к реке Сунгари, и там змею снова избили, бросили в реку и утопили. И толпа разошлась удовлетворённая, уверенная, что больше люди не падут на улицах от злых болезней.