Ной Мышковский – Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 (страница 12)

Бывает и так, что хунхузы становятся опасны для всей страны. Тогда правительство идёт с ними на компромисс. Даёт лидерам высокие должности с высокими титулами, а всех остальных забирают в солдаты. И именно бывшие хунхузы являются лучшими солдатами. В моё время рядовые солдаты ненавидели кровопролитие, ненавидели даже своё оружие, им не хватало нашей концепции патриотизма, энтузиазма по поводу страны с чисто национальными мотивами. Солдат был наёмником. Он стал солдатом, потому что ему дали еду, одежду, крышу, кровать и китайские деньги в придачу. Очень скоро, если ему переставали платить или давать обещанное, он, оставаясь солдатом, переходил к другому генералу, который был в состоянии платить.

Раньше хунхузы нападали только на богатых. С бедняками они делились последним куском.

Народ хорошего мнения о хунхузах. Я видел две пьесы из жизни хунхузов в китайском театре в Фудзядяне. Там их очень сильно идеализировали. И в то же время народ относится к солдатам с недоверием, с некоторой антипатией, они им не нравятся. Даже во время революции и гражданской войны в России, когда русская армия покинула Маньчжурию и вместо неё прибыли китайские солдаты, я не видел никакой радости у китайского населения.

Умный китаец тогда объяснил мне:

– Велико счастье! Это не настоящие солдаты. Это банда во главе с генералом. Они нехорошие люди. Они кровожадны, и убийцы, как белые дьяволы (европейцы).

И солдаты вошли не победителями, а почти как побеждённые: несколько пристыженные, виноватые, сдержанные. Мне было просто жалко на них смотреть. Они казались типичными деревенскими китайцами, немыми, спокойными, виновато улыбающимися и ощущавшими себя незваными гостями. Я смотрел их марши, их гимнастику, и у меня осталось впечатление, будто это не солдаты, а новобранцы, которые учатся быть солдатами.

Спустя некоторое время, когда японцы заняли Харбин, я увидел картину на главной улице Харбина, на Китайской улице. Произошло столкновение между китайскими и японскими солдатами. Китайцев было человек сто, а японцев – около двадцати пяти. Все готовились, кричали, угрожали друг другу. И все солдаты были вооружены. Но как только японские солдаты встали на колени и приготовили оружие к стрельбе, все китайские солдаты обратились в бегство.

И вот, спустя двадцать пять лет после того случая, я читаю о храбрости китайских солдат в войне против японских захватчиков на протяжении целых восьми лет, и они проявили величайшую храбрость и сражались за каждый клочок территории, я наоборот удивляюсь им не как трусам, а как величайшим героям. И я часто думаю, как чудесно смогла измениться психология нации за четверть века.

Из такого хаоса в Китае, когда каждый генерал имел свою армию, которая вела войны против других китайских генералов с их армиями, и даже иногда с армиями центрального правительства в Пекине, когда каждый генерал являлся полноправным правителем на своей территории, абсолютно не считаясь с региональным правительством, с интересами своей страны, когда солдаты нанимались за счёт отбросов китайского народа, а сами солдаты часто предавали своих генералов и переходили на противоположную сторону, потому что последняя обещала им лучшее питание и большее жалование, т. е. когда армия была совершенно дезорганизованной, прогнившей, разбитой, когда у китайцев совершенно отсутствовало чувство патриотизма, любви к стране, в течение двадцати пяти лет сформировалась почти единая народная (коммунистическая) армия – идейная, дисциплинированная и героическая. Пустячок: вести восемь лет гражданскую войну44[1], сражаясь45[2] с сильнейшим государством Азии – кровожадной, жестокой Японией. Не сдаваться, сражаться очень смело за каждый кусочек земли и в конце концов одержать такую жестокую победу. И всё же до недавнего времени они воевали практически голыми руками, без танков, без самолётов и без всей современной техники, с которой воюют японцы. Разве это не одно из величайших чудес на свете?!

Что я видел в Китае

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я оказался на территории Китая, – это то, как они одеваются. Они одеваются прямо противоположно нам. Женщины в узких штанах. В основном из шёлка, атласа или бархата, в платьях, закрывающих шею. Я никогда не встречал женщину, которая была бы хоть немного с декольте. Всё тело, кроме лица, скрыто. Так одеваются даже современные девушки и женщины, а также певицы и актрисы дешёвых театров. Если бы не восхитительно красивые причёсанные волосы, благородные черты лица и маленькие ножки, мы бы приняли женщин за мужчин.

Мужчины, напротив, одеты в платье или в какую-то одежду с кофтой сверху, и большинство из них и сегодня ещё носят косу, длинную косу, свисающую вниз.

Китаец по имени Лу работал со мной в крупном экспортном бизнесе. Он был женатым человеком. Он был переводчиком в этой организации, а купцы приезжали из России и Англии. Он считал себя европейцем, и его работа хорошо оплачивалась. Его мечтой было жениться на белой женщине, но этого не случилось, и он женился на женщине из Манчжурии.

Однажды он с большой радостью сообщил мне, что у его жены пришло время, и скоро у неё родится мальчик. Он часто бегал домой, чтобы узнать, родила ли уже его жена мальчика. Он часто говорил со мной о мальчике, который должен родиться.

– Может быть, – говорю я ему однажды, – будет не мальчик.

– Нет, этого не может быть.

Он не согрешил против богов, и у них нет причин злиться на него. В остальном есть все признаки мальчика. Через несколько дней он пришёл в отчаянии:

– Бог наказал меня за грехи, жена родила девочку.

– Ну и что, что дочь? Это не так уж и плохо. Через год у неё будет мальчик. В Европе или Америке многие родители хотят только девочку, – утешал я его.

Но он не давал себя утешать, он был в отчаянии.

Новорождённый ребёнок прожил недолго. Может быть, две недели. После её смерти он пришёл довольный с новостью, что его дочь умерла.

– Когда будут похороны? – спросил я его.

– Что? – спрашивает он меня удивлённо, – похороны? Никаких похорон. Как только она умерла, я положил её на улице и сегодня утром видел, как её забрали уличные санитары.

Со мной работал молодой китаец. Он убирал комнаты и готовил для нас. Он был очень отзывчивым и трудолюбивым. За пустяковую плату он пробежал бы огонь и воду и был бы очень рад, заработав лишний цент. Но на себя он почти ничего не тратил, только на курево. Он собирал цент за центом.

– Для чего вы копите деньги? – спросил я его однажды.

– Мне нужно, – отвечает он, – триста таэлей (сто пятьдесят долларов), чтобы купить себе жену. А у меня есть только двести. Мне всё ещё не хватает более ста. Мои родители выбрали её для меня, а её родители требуют за неё триста таэлей, а потом продадут её. Когда я соберу эту сумму, я женюсь и смогу жить.

Однажды меня пригласили вместе с моим начальством и другими белыми сотрудниками на обед к китайскому миллионеру, крупнейшему экспортёру зерна в Харбине. Среди приглашённых гостей было много высокопоставленных европейцев. Обед был не у него дома, а в богатом ресторане, где подавали европейскую и китайскую еду. Были разные шнапсы, вина, бренди и даже шампанское. Каждый мог заказать всё, что хотел. Когда гости развеселились, они попросили начальника привести певцов. Он позвонил в китайский развлекательный театр и попросил прислать в ресторан шестерых юных хористок. Они сразу пришли и все были одеты гораздо скромнее, чем наши мамы и бабушки. Они привезли с собой, свои игровые инструменты, похожие на наши скрипки, только поменьше, примитивнее и с большим количеством струн.

Мы пригласили китайских «шансонье» сесть за стол. Они отказались и сели снаружи на длинные скамейки. Мы предложили им вина, сигар, сигарет, сладостей, различных хороших фруктов, дорогой выпечки. «Спасибо большое, но я не хотела бы пробовать». Их песни и музыка были народными песнями о судьбах молодых женщин, о свёкре и свекрови, о женитьбе и замужестве. Другие песни были об исторических событиях. Песни были чисты от неуместных идей, от пробуждений страсти. Такие песни старые жители Новой Англии, пуритане, позволили бы своим дочерям петь у себя дома. А когда перед их отъездом мы хотели наградить их деньгами, они отказались их принять, сказав, что хозяин заплатит им за работу. А брать деньги у незнакомцев нехорошо.

Они поклонились нам и покинули наш праздник.

Вечером мы все пошли в китайский театр. Он был круглым, а сцена находилась посередине. В игре нет ни декораций, ни будки суфлёра, ни даже антрактов. То, что нужно иметь на сцене, обслуживающий персонал вносят во время спектакля, а сами садятся на сцене и сидят до тех пор, пока им не понадобится что-то внести или переставить мебель, или вынести лишнее. И всё это делается на глазах у всех.

Женщин-актёров нет. Актёры-мужчины надевают «женскую одежду», красятся под женщин и играют роль молодой женщины, матери или бабушки.

У каждого из нас была отдельная ложа, в которой стоял стол, а на столе каждый из нас находил печенье, конфеты, фрукты, орехи, воду. Зрители едят, пьют и восхищаются игрой.

Затем они дали две пьесы о китайской жизни. Одна пьеса была из жизни гангстера, и действительно гангстер был необычайно умён, ловок, и его невозможно было наказать, как положено. Он всегда находил способ освободиться от наказания. Его загоняют в море – он выплывает. Его заковывают в цепи, он чудесным образом освобождается от них, его сажают в темницу, он сиганул в окно и сбежал. Солдаты стреляют в него, но ни одна пуля в него не попадает. Актёрская игра тоже забавна. Он всё время поёт, бешено прыгает с одной стороны сцены на другую, крутится как вихрь, танцует дикие танцы, бешено носится. Публике он очень понравился. Это видно по смеющимся лицам и диким крикам «хо» уважаемой публики. В Китае люди не аплодируют, а кричат «хо» – хорошо. А если не нравится, не стыдно сказать «фухо» – плохо.