Ной Эверт – Искусство смотреть в сторону (страница 2)

Рассеянность особенно ценна там, где произведение само делает вид, что оно полностью собрано. Академический текст, торжественная речь, героический фильм, семейная фотография, официальный портрет. Все они предлагают нам правильный вход. Мы входим, снимаем шляпу, ведём себя прилично. А потом взгляд цепляется за нелепую складку, за слишком натянутую улыбку, за слово, которое вроде бы должно было звучать уверенно, но почему-то звучит как просьба. В этот миг вещь перестаёт быть тем, чем она себя объявила. Она не рушится. Она становится живой.

Наверное, поэтому меня не убеждают жалобы на то, что люди стали слишком легко отвлекаться. Жалоба верна, если речь о дороге, работе хирурга, обещании, данном ребёнку. Там цена ясна. Но когда речь об искусстве, чтении, памяти, разговоре с прошлым, всё устроено хитрее. Человек, который ни на секунду не отпускает поводья, видит только ту дорогу, которую уже выбрал. А искусство часто существует затем, чтобы мы заметили: рядом была другая тропа, не лучше и не хуже, просто не учтённая нашим планом.

Память работает сходным образом. Мы вспоминаем не то, что приказали себе вспомнить. Серьёзные даты ускользают, а ничтожная подробность держится десятилетиями. Угол стола. Снег на чужом пальто. Странная интонация в слове ‘потом’. Разум сердится: зачем это осталось? Но память не секретарь. Она не обязана хранить протокол. Она скорее старый кладовщик, который потерял ключ от главного шкафа, зато точно знает, где лежит сломанная ручка от двери. И однажды эта ручка оказывается единственным доказательством, что дверь вообще была.

Отсюда начинается первая привычка рассеянности: не презирать то, что вернулось без приглашения. Не доверять ему сразу, нет. Но и не выгонять. Всплывшая мелочь может быть пустой. Может быть обманом, удобной выдумкой, позднейшей подделкой. Но может оказаться точкой, через которую прошлое ещё говорит. Прямой допрос памяти редко даёт правду. Память не любит протокольный свет. Она выходит на боковой лампе, когда мы вроде бы заняты другим.

Вторая привычка - выдерживать неловкость. Рассеянный взгляд часто приносит не открытие, а смущение. Ты заметил что-то и не знаешь, что с этим делать. В разговоре это особенно заметно. Человек рассказывает важную историю, а ты вдруг слышишь не историю, а то, как он избегает одного имени. Спросить нельзя, промолчать трудно. Мысль зависает. Но именно в таких зависаниях часто начинается понимание. Не красивое, не окончательное. Просто ты уже не можешь вернуться к прежней гладкой версии.

Третья привычка - не путать скорость с живостью. Рассеянность часто обвиняют в том, что она прыгает слишком быстро. Иногда так и есть. Но бывает и обратное: отвлечение задерживает нас там, где собранный ум проскочил бы дальше. Мы застреваем на ненужном слове, на паузе, на интонации. Это похоже на плохое чтение, пока не выяснится, что вся страница повернулась вокруг этой задержки. Быстрое внимание берёт сюжет. Медленное отвлечение берёт трещину.

Я не хочу делать из трещины культ. Вещи иногда целы, и не надо их нарочно ломать. Смех над прямым смыслом может быть такой же глупостью, как слепая вера в него. Если герой говорит ‘я устал’, он, возможно, просто устал. Не каждое простое слово прячет бездну. Но искусство тем и отличается от инструкции, что простое слово в нём не обязано оставаться только простым. Оно может жить в двух режимах сразу: выполнять свою работу и чуть мешать ей.

Вот почему разговор о рассеянности всё время возвращает нас к привычке. На первый взгляд привычка - враг отвлечения. Привычный человек делает одно и то же, рассеянный разбрасывается. Но привычка может быть и у рассеянного. Он привыкает замечать боковое. Привыкает не сразу возвращать себя на середину страницы. Привыкает спрашивать не только ‘о чём это?’, но и ‘что здесь мешает самому себе?’ Такая привычка не делает его мудрее. Она лишь портит ему удовольствие от слишком ровных ответов.

В этом есть своя комедия. Человек, натренированный на боковые детали, становится неудобным зрителем. Ему показывают торжественную сцену, а он спрашивает про дверную ручку. Ему объясняют великую идею, а он слышит усталую связку между двумя абзацами. Ему говорят: не отвлекайся. А он не из вредности отвечает: я как раз здесь и смотрю. Возможно, он ошибается. Возможно, дверная ручка ничего не значит. Но если никто никогда не спросит о ней, мы так и останемся в комнате, где все смотрят только на портрет над камином.

Первая часть этой книги будет, вероятно, похожа на такую комнату. Мы будем входить в разные места - кинотеатр, книгу, воспоминание, музыку, сцену, где смысл ведёт себя слишком уверенно, - и смотреть не только туда, куда нас приглашают. Не для того, чтобы разоблачить приглашение. Разоблачение слишком часто превращается в новую скучную уверенность. Гораздо интереснее другое: понять, как внимание и рассеянность делят между собой одну работу и почему ни одно из них не справляется в одиночку.

Я сказал ‘работу’, и слово сразу звучит немного сурово. Пусть будет проще. Мы будем учиться сидеть с предметом так, чтобы он не чувствовал себя на допросе. Иногда спрашивать прямо. Иногда молчать. Иногда позволять глазу уйти к краю. Иногда возвращать его, потому что край тоже умеет притворяться важным. Это не метод в строгом смысле. Скорее набор привычек, которые мешают нам слишком быстро успокоиться.

И если у этой книги есть начало, то оно здесь: в признании, что отвлечение не всегда уводит от мысли. Иногда оно уводит от готовой мысли к той, которая ещё не знает, как себя назвать. Она появляется не под фанфары. Скорее как человек, который задержался после вечеринки, когда хозяин уже устал и не понимает, почему гость всё ещё стоит у окна. Неловко. Но выгнать его нельзя. Он, кажется, единственный заметил, что за окном давно изменился свет.

Есть ещё одно обстоятельство, о котором легко забыть. Рассеянность редко приходит одна. Она почти всегда приходит вместе с телом. Мы устали, замёрзли, проголодались, слишком долго сидели, слишком долго слушали один голос. Мы делаем вид, будто мыслит одна голова, а тело только мешает ей, просит воды, сна, движения. Но мысль не живёт отдельно. Иногда именно телесная помеха меняет угол зрения. Человек в неудобном кресле иначе слышит длинную речь о свободе. Тот, кто стоит в проходе, замечает устройство зала лучше, чем тот, кто устроился в первом ряду.

Отсюда не выходит никакой романтики неудобства. Боль не делает нас тоньше, шум не делает нас умнее, усталость чаще тупит, чем открывает. Но опыт никогда не приходит в чистом виде. Мы всё время читаем, слушаем и смотрим с примесью того, что не входило в программу. И если уж эта примесь неизбежна, глупо делать вид, будто она только портит дело. Иногда она портит. Иногда спасает от слишком послушного понимания.

Глава 2. Оставаться слишком долго

Я не хочу защищать рассеянность так, будто она всегда мудрее внимания. Это было бы слишком удобно. Да и неправда. Человек, который выходит на дорогу, думая не о дороге, а о фразе из книги, о недосказанном разговоре, о странной форме облака над крышей, может закончить свой опыт очень просто: удар, больница, тишина. В этом месте все красивые рассуждения о свободе взгляда становятся неуместными. Машина едет не как метафора. Водитель, пешеход, мокрый асфальт, плохо закрытая дверь фургона - всё это не нуждается в нашей теории.

Но именно поэтому разговор о рассеянности нельзя начинать с восторга. Если начать с восторга, получится почти реклама слабости: не собирайтесь, не держитесь, не следите, и, может быть, вам откроется что-то новое. Нет. Иногда не откроется ничего. Иногда человек просто не заметит ступеньку, горячую сковороду, чужую усталость, собственное здоровье. Рассеянность бывает грубой, опасной, глупой. Она не становится умнее оттого, что рядом поставить имя Беньямина или вспомнить кино.

И всё же это не конец дела. Было бы слишком легко сказать: внимание хорошо, рассеянность плоха. Так говорят дорожные знаки, школьные учителя, начальники, тренеры, врачи, люди, которым приходится отвечать за порядок. У них есть основания. Но у порядка всегда есть одна странность: он любит объявлять всё, что ему мешает, ошибкой. Не временной помехой, не другим способом видеть, а именно ошибкой. Ты отвлёкся - значит, провинился. Ты думал не о том - значит, думал плохо. Ты задержался взглядом на детали, которая не ведёт к делу, - значит, потерял время.

На практике всё проще и неприятнее. Мы не всегда знаем, где дело.

Вот человек слушает доклад. Доклад скучный, аккуратный, с правильными переходами. Говорящий уверен, что его мысль идёт вперёд. Слушатель старается следить, но через несколько минут начинает замечать другое: как говорящий всё время поправляет листы, хотя они уже лежат ровно; как он говорит «конечно» именно тогда, когда сам не уверен; как в паузах смотрит не в зал, а в боковую стену. Можно сказать, что слушатель отвлёкся. Можно сказать, что он понял больше, чем если бы записывал тезисы.

Кьеркегор, кажется, знал такую ситуацию слишком хорошо. Он описывает человека, чьи философские рассуждения были невыносимо скучны, но на лбу у этого человека выступал пот. Капли собирались, стекали к носу, дрожали на самом кончике. И с этой минуты разговор менялся. Уже не мысль оказывалась в центре, а эта маленькая телесная комедия. Можно осудить слушателя. Можно сказать: он упустил содержание. Но если содержание было мёртвым, а пот был живым, что именно он упустил?