Норман Стил – Мёртвые города (страница 6)
Глава 7. Приговор
Я не знаю, кто жив, а кто мертв, Я не сплю - наблюдая кошмар, Вроде скатится, с глаза слеза,
И потушит, душевный пожар...
Андрей не знал, зачем зашёл в эту кофейню. Просто ноги принесли. В последние дни он вообще плохо контролировал свои перемещения – пил, бродил по городу, снова пил. Деньги таяли, будущее было туманным, а прошлое – слишком обременяющим грузом.
Он сидел за столиком у окна, рассеянно помешивая остывший кофе. За соседним столиком, в глубокой тени, сидели двое. Андрей не прислушивался специально – просто его аналитический мозг, даже в состоянии полураспада, продолжал фиксировать всё вокруг. Потом он думал: если бы не зашёл тогда, если бы не услышал – может, всё сложилось бы иначе? Но судьба уже плела свою сеть.
Шепот. Настойчивый, змеиный. Он пробивался сквозь общий гул кофейни, цепляясь за сознание.
– Он из
Андрей поднял глаза. Тот, кто говорил, был стар. Очень стар. Настолько, что возраст невозможно было определить – казалось, он существовал всегда. Сухое, сморщенное лицо напоминало кору старого дерева. Глаза – чёрные, без зрачков, горящие внутренним, нечеловеческим огнём. Он был одет в тёмный пиджак-тройку, а под ним проступал черный балахон, скрывающий тело. От него исходил странный, затхлый запах – запах веков, пыли и тлена. Когда старик шевелился, казалось, что это делает не живое существо, а механизм, приводимый в движение неведомой силой.
К нему склонился молодой мужчина, слушая с покорностью и неестественным, почти трансовым вниманием.
Этот был полной противоположностью старику. Высокий, спортивного сложения, с правильными, почти красивыми чертами лица – парень с обложки глянцевого журнала. Идеальная маскировка. Но в его глазах, когда он поднимал их на старика, не было ничего человеческого. Пустота. Холодное, отстранённое любопытство учёного, готового вскрыть лягушку. Настоящий убийца – не тот, кто убивает из ненависти или жадности, а тот, для кого смерть просто работа. Или, что ещё страшнее, – потребность в порядке. Как санитар, уничтожающий вирус.
– Ты можешь это сделать, – шипел старик. – Он почти такой же, как мы. Но он – Зло. Первородное. То, что мешает миру обновиться, запустить новый цикл.
Андрей на мгновение задумался, размышляя над тем, как стало просто «заказать» человека и куда катится этот мир. Но в словах старика была какая-то иная, нечеловеческая убеждённость. Это не походило на обычный криминальный разговор – скорее на ритуал, на передачу священной миссии.
Пальцы убийцы медленно выводили по конденсату на стакане какой-то сложный узор. Движения были почти медитативными, отточенными тысячами повторений. Он не планировал убийство – он... вспоминал. Или получал инструкции на языке, недоступном обычному слуху.
Странный разговор застих. Тот, кого уговаривали, выглядел... совершенно обычно.
Старик попросил счет, сделал последний глоток кофе и поднялся. На прощание он обернулся, и вдруг чуть помедлив, добавил: – Не забудь, его имя: – Странник.
Он быстро засеменил к двери, и Андрей заметил, что ноги старика не касаются пола – он словно парил в сантиметре над поверхностью, оставляя за собой лёгкую дымку и ощущение нереальности происходящего. Никто, кроме Андрея, этого не заметил. Или не захотел заметить.
Андрей, невольный зритель, так остался сидеть, украдкой наблюдая за киллером. Палач, ассасин, наемник... Сколько имен придумало человечество для простого исполнителя. Но этот... этот был другим.
Художник в нём смотрел на палача и чувствовал странное притяжение. В этом человеке было что-то, что отзывалось в его собственной душе – та же отстранённость, тот же холодный анализ. Только если Андрей наблюдал за миром, чтобы понять его, этот парень наблюдал, чтобы... уничтожать?
Андрей почувствовал холодок вдоль позвоночника. Это была не простая охота на человека. Причем на человека, который недавно спас ему жизнь. Это была охота на идею. На память о каком-то древнем событии. И он, сам того не ведая, стал свидетелем начала конца. Или же начала чего-то нового.
Он допил остывший кофе, расплатился и вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не прогнал странное оцепенение. В голове крутились услышанные слова: «Прежний», «Хранитель», «Странник». Что за чушь? Бред сумасшедшего? Или...
Андрей поднял воротник пальто и быстро зашагал по бульвару. Где-то там, в городе, шёл себе спокойно Странник, не зная, что на него уже опустилась тень. А где-то ещё дальше – тонул в тоске Майкл, хоронил товарищей Дмитрий и резала вены во сне молодая девушка. И все они были звеньями одной цепи, которую кто-то решил разорвать, устранив из неё ключевой элемент.
«Интересно, – подумал Андрей, – а где в этой цепи моё место? Просто случайный свидетель? Или...»
В тот вечер он не смог уснуть. Всё прокручивал в голове странный разговор, рисовал в воображении лица – старика, убийцы, того, кого называли Странником. А потом взял карандаш и набросал портреты. На бумаге проступили не лица, а судьбы. И одна из них – его собственная.
Он не мог знать, что скоро ему предстоит стать тем, кто увидит и поверит. И поведёт других.
Глава 8. Книга Шести Миров
«Шесть зарубок на шести гранях. Шесть душ соберутся у Храма. Шесть врагов, словно шесть братьев. Шесть имен промелькнут за словами…
Жду вас, братья мои – Прежние и Последние…»
Из «Книги Хранителей Шести Миров», свиток III, глава «Песнь Собирания»
Пустырь на окраине города, где редкие прохожие появлялись только днём, а ночью не решались заходить даже отчаянные смельчаки. Сгоревшие склады, ржавые остовы машин, битый кирпич – идеальное место для того, кто не хочет, чтобы его нашли.
Странник сидел у догорающего костра, грациозно устроившись на обломке бетонной плиты. Длинные полы чёрного пальто были аккуратно подобраны, чтобы не касаться земли. Серебристые волосы, перехваченные кожаным шнурком, отражали свет пламени, создавая странный ореол вокруг его бледного, почти фарфорового лица.
На правой скуле – едва заметный шрам, тянущийся к виску. Отметины давних битв, которые не исчезают даже у тех, кто живёт тысячелетиями. Или исчезают слишком медленно.
В руках он держал не книгу в привычном понимании, а нечто вроде толстой кожистой пластины, испещренной выжженными знаками. Знаки пульсировали слабым светом, когда пальцы Хранителя касались их – словно живая ткань, помнящая каждое прикосновение за тысячи лет. Материал, из которого была сделана пластина, не встречался в этом мире – нечто среднее между кожей и металлом, гибкое, но неразрушимое.
Он водил пальцами по этим знакам, и слова сами всплывали в его сознании, обретая голос.
Странник закрыл глаза. Перед внутренним взором проносились образы – не воспоминания, а отголоски чужих судеб, вплетённые в пророчество. Он видел песок и алмазы, слышал крики умирающих и плач новорождённых. Видел лица – пока ещё размытые, но уже знакомые. Те, кого он искал. Те, кто должен был прийти.
Усталость навалилась привычной тяжестью. Тысячелетия – не просто слова. Это бесконечная череда потерь, прощаний, чужих лиц, которые успевают состариться и умереть, пока он оставался прежним. Иногда он думал, что память – это проклятие. Но без неё он был бы не Хранителем, а просто тенью, бредущей сквозь время.
Он перечитывал строки в который раз. Каждый раз находя новый смысл, новую подсказку.
Он помнил эти миры при их рождении и не знал, чем они стали дальше. Помнил все до одного. Первый – мир чистой энергии, где он родился как Хранитель. Там не было боли, но не было и радости – только бесконечное сияние, в котором растворялись все чувства. Второй – мир воды, где он научился терпению. Третий – мир камня, где познал боль потери. Четвёртый – мир огня, где сгорели последние из его расы. Пятый – мир льда, где он чуть не замерз насмерть, спасая тех, кто даже не узнал его имени. И этот, шестой – мир людей. Самый хрупкий.
Он чувствовал их сейчас, здесь, в этом мире. Каждого.
Солдат, потерявший веру в то, за что сражается. Его душа горела ровным, но тусклым пламенем – как свеча на ветру. Ещё немного – и погаснет. Но если раздуть – вспыхнет пожаром.
Воин, ищущий дом. Его огонь был спрятан глубоко, под слоями цинизма и усталости. Но он горел – ярко, сильно, как пламя в печи. Этому нужно было только показать цель.
Художник, достигший дна. Его душа напоминала причудливую голограмму – сложную, многогранную, переливающуюся всеми цветами. Но сейчас она была треснута. И сквозь трещины пробивался свет – свет истины, которую ему предстояло увидеть.
Девушка с окровавленными запястьями. Её огонь метался, то затухая почти до нуля, то вспыхивая с новой силой. В ней боролись жизнь и смерть, нежность и сталь. И если направить эту сталь в нужное русло...