Норман Стил – Мёртвые города (страница 3)
Черт. А ведь он любил её. Когда-то... Кажется, в другой жизни.
Тишину разрезали три гулких удара старых настенных часов. Три ночных удара, отмерявших время, которое он тратил впустую. Глаза закрылись сами собой, и Илья, обессиленный, рухнул на подушку, а потом и дальше – в бездонную пучину небытия, где даже сны были черно-белыми.
Проснулся он поздно. Хмурый зимний день тотчас же навалился на него всей своей тяжелой, безжизненно-серой массой. Он ненавидел эти дни, когда грязно-туманные облака днями, а иногда и неделями напролет скрывали холодное, но такое обнадеживающее солнце. Оно было хоть каким-то ориентиром и доказательством, что над этим городским мороком есть что-то еще.
Илья встал, хрустнув шеей – сидячая работа и неудобная подушка давали о себе знать. Подошел к окну, раздвинул шторы. Серость. Редкие прохожие, укутанные в темные пуховики и пальто, спешили по своим делам, не поднимая головы. Такие же потерянные, как он. Только они, может быть, еще не осознали этого.
Хорошо, что сегодня воскресенье. Значит, можно отложить на один день бессмысленный ритуал: завтрак, скучная дорога в окружении сонных масок, работа, путь домой посреди таких же усталых лиц, поздний ужин и безрадостный сон в одиночестве...
Он умылся ледяной водой – единственное, что еще могло привести в чувство. Взглянул в зеркало. Под глазами темные круги, скулы заострились, в волосах – ранняя седина на висках. «Красавец», – подумал он без всякой иронии. Просто констатировал факт.
Он перекусил вчерашней едой, раздумывая, чем занять себя сегодня. Чем же занять пустоту.
Из колонки, вполголоса, лилась какая-то унылая песня. Голос певца казался знакомым, слова – о чем-то важном, но до него они доносились как белый шум. Фон.
«...можно просто любить...» – доносилось из динамиков.
А если не просто? Сколько уже лет он ищет «её», «ту самую», «настоящую»?
Давно. Слишком давно. В институте он был другим – открытым, веселым, влюбчивым. Илья учился на инженера-конструктора, и у него даже получалось. Потом он устроился в проектное бюро, перешел в коммерческую фирму. Деньги стали неплохими, но работа превратилась в бесконечную гонку за сроками и правками заказчика. Постепенно он превратился в того, кто смотрит на жизнь со стороны. Удобная позиция наблюдателя – ничего не болит, но и ничего не радует.
За это время стерлась свежесть жизни, радость стала редким гостем, а смех превратился в дежурный рефлекс организма. Даже память, этот последний оплот, медленно агонизировала, разъедаемая смертельным вирусом однообразия.
Скука и фарс, словно две мутные реки, заполнили сосуд его жизни, медленно подменяя в ней всё, что когда-то имело значение... Он помнил тот день, когда впервые осознал это – было страшно. Но ещё страшнее оказалось принять это и продолжать жить дальше, наблюдая, как дни сменяют друг друга, пустые и одинаковые. Словно он сидел в кинозале и смотрел чужую жизнь на экране, не в силах повлиять на сюжет, но ожидая чем же всё это закончится. Может быть, именно в этом и крылся его главный грех – не в поступках, которых он не совершал, а в бесконечном, безвольном, пассивном ожидании финала.
Песня доиграла последние аккорды и резко оборвалась.
И пришла тьма.
Замолчал холодильник. Погас экран телефона. Стих едва уловимый гул бытовых приборов. Тишина, на которую он только что жаловался, оказалась иллюзией. Теперь она была настоящей – абсолютной и даже капельку звенящей.
Илья замер. В темноте его тело обострилось – слух, обычно притупленный городским шумом, вдруг заработал как у зверя. Он услышал собственное дыхание, биение сердца, даже скрип половиц под босыми ногами. Руки инстинктивно сжались в кулаки – старая привычка с тех пор, как в юности занимался боксом. Тогда-то он был в хорошей форме, даже на соревнования ездил. А сейчас только воспоминания.
Илья стоял выискивая невидимого врага, ясно различая голоса соседей, которые впервые за долгие годы перестали маскироваться за повседневным шумом. Весь дом, словно большой улей, ожил. Зашуршал, заворчал, заскрипел. Чьи-то шаги, перебранка, плач ребенка – все это обнажилось и стало гиперреальным.
– Проклятые электрики! Вы у меня получите! – начала причитать какая-то женщина, лишенная радости общения с другом-телевизором.
– Ага! Вот ты же мужик, а починить свет не можешь! – злорадно обличала мужа другая.
Мат, лившийся с других этажей, четко выражал мужскую точку зрения на проблему.
Кто-то звонко постучал в стену. В его стену. Ложкой что ли? Ага… пожилая соседка скрипучим голосом кричит через разделяющее их препятствие: – Илья Константинович, можете посмотреть, что там случилось в щитке?
Он улыбнулся – впервые за долгое время. Не насмешливо, а скорее грустно. Они все такие живые, такие настоящие в своей бытовой суете. А он... В юности он бы уже бежал с инструментом, помогал бы, чувствовал себя нужным. А теперь только наблюдает.
Когда самому и терять-то в принципе нечего, чужие проблемы выглядят такими мелочными, жалкими и ничтожными... Отключили электричество? Ну и ладно. Мир не рухнул. Наоборот, он стал честнее.
Подтащив старое кресло к окну, он взял с полки книгу – потрепанный том, купленный еще в студенческие годы. Улавливая тусклый свет, не спеша принялся за чтение. Слова на странице оживали, наполняя тишину смыслом, которого ему так не хватало. И в этой новой, честной тишине, ему почудился другой звук. Не крик, не мат, а чей-то тихий, отчаянный шепот.
Женский голос. Он был едва слышен, но от него по коже побежали мурашки. Словно кто-то звал на помощь. Словно кто-то звал
Он оторвался от книги, прислушался. Но услышал лишь завывание ветра за окном.
Показалось. Должно быть, показалось.
Он покачал головой, прогоняя наваждение, и вернулся к чтению, но слова больше не складывались в предложения. Где-то на грани сознания теплилась странная мысль: он не просто ослышался. Этот голос был. И он звучал не снаружи, а внутри. Как будто кто-то, кого он ещё не знал, но должен был узнать, пытался достучаться до него сквозь годы одиночества.
Илья отложил книгу, подошёл к окну. В темноте, на фоне мутного неба, город казался вымершим. И в этой пустоте он вдруг остро почувствовал: его жизнь – не просто бессмысленная череда дней. Она ждёт чего-то. Как тот самый голос. Как имя, которое он никак не мог вспомнить.
Показалось. Должно быть, показалось.
Глава 4. Последний портрет
...когда в голове бардак, мысли отскакивают друг от друга, ударяясь и разлетаясь, словно стальные подшипники в пустой банке. Безуспешно. Бесполезно. И самое страшное – совершенно бессмысленно.
Серая сигаретная мгла медленно умирала над барной стойкой. Усталый человек, уперся лбом о край пустого стакана и из последних сил балансировал на нем, удерживая непослушную голову.
В зеркале за спиной бармена отражался мужчина лет сорока – высокий, худощавый, с небрежной элегантностью, которая уже начала превращаться в запущенность. Дорогое пальто, купленное в лучшие времена, было помято и покрыто какими-то пятнами. Седые виски контрастировали с темными волосами, а глубоко посаженные карие глаза смотрели на мир с усталой иронией человека, который слишком многое понял и слишком малое смог изменить.
Андрей Знаменский балансировал не между трезвостью и опьянением – этого состояния ему было не никогда достичь – а между полным распадом и жалкой попыткой сохранить подобие человеческого облика.
...тишина, накатывает и отступает, а рядом бежит Время, стараясь уцепиться за хвост следующего дня. И что-то снова не так…
Всю свою сознательную жизнь Андрей считал себя человеком цифр. Аналитик, финансист, управляющий активами – он умел видеть закономерности там, где другие видели хаос. Он предсказывал кризисы, обыгрывал рынки, зарабатывал состояния для других и приличные деньги для себя. Его мозг работал как отлаженный механизм: сухие расчеты, вероятности, сценарии.
А потом, разменяв четвертый десяток, он вдруг понял, что за всеми этими цифрами нет ничего. Пустота. И тогда он вспомнил о детской мечте – рисовать.
Жизнь, такая привычно-одинаковая, подчиненная надуманному распорядку, встала. С размаху налетела на невидимое препятствие, подобно автомобилю, расплющенному об стену. Ещё недавно Андрей окончательно порвал с работой, а сегодня – будни брезгливо отшвырнули его прочь. И осталось лишь пить, топя разочарование в мутной жиже стакана.
В голове крутился дурацкий стишок, медленно добивающий последнюю волю к жизни:
«Я сделан из слов и объедков идей, Предпоследний романтик – последних недель. Часы убегают, к отметке стремясь, И полмиллиона, к нам мчатся, струясь. Полмиллиона грустных часов –
Вот он финальный, жизни аккорд…»
– Художник? Да какой ты нахер художник... – вспоминались слова последнего галериста, смотревшего на его картины с брезгливой усмешкой.
Когда Андрей достал мольберт, кисти и начал рисовать, его друзья из финансового мира одобрительно хлопали по плечу – для них это было забавное хобби успешного человека. Они не понимали, что для него это была последняя попытка найти себя настоящего. Старая детская мечта...
Его полотна были странными – смесь аналитической точности и эмоционального хаоса. Он пытался изобразить не предметы, а связи между ними, не людей, а их судьбы.