Норман Стил – Мёртвые города (страница 2)

Но тёмная лента дороги всё также уносит в даль, а поднятая машиной пыль, невидимым хвостом вьется позади. И нет больше призраков прежних забот...

Ржавые ворота у КПП со скрипом отъехали в сторону, пропуская командирский джип. Лагерь, разбитый на территории заброшенного аэродрома, был образцом порядка в аду. Восстановленные заграждения, расставленные по периметру пулеметы, постоянные патрули. Он окинул взглядом позиции: часовые на вышках несли службу грамотно, сектора обстрела перекрывались, подходы к единственным воротам простреливались на триста метров. Его школа.

Здесь, в сердце хаоса, Дмитрий чувствовал себя в относительной безопасности. Старый добрый «Калашников» остался на сиденье – такую роскошь он позволял себе только здесь.

– Дмитрэй! – громоподобный голос заставил его обернуться. – Рад видьэть тэбья!

Навстречу бежал Джо, – громадный чернокожий боец. Его лицо расплывалось в улыбке, обнажая иссиня-белые зубы. Он заключил командира в объятия, да так, что Дмитрий почувствовал, как с хрустом сходятся его ребра. Он рефлекторно напряг мышцы корпуса, встречая хватку. Джо был силён, чертовски силён. Не хотел бы он быть его врагом.

– И я рад тебя видеть, брат, – Захаров пару раз хлопнул по спине эту машину для убийств, высвобождаясь из железных тисков. – Не слышно новостей?

– Всё карашьо! – радостно отрапортовал Джо. – Тьихо! Как мыши.

– Хорошо же тебя Николай учит! – Дмитрий слегка улыбнулся, – Недавно только на своем тарабарском бурчал, а сейчас вон как шпаришь. Молодец Людоед, растешь над собой.

– Йа нэ Льюдойэд, я Джо Йевид! – гигант как бы обиженно заворчал.

Его имя уже второй месяц оставалось объектом шуток отряда. Он мог бы прекратить это в любую минуту – просто слегка придушив одного из шутников. Но, похоже, ему было приятно любое внимание, оказываемое его персоне.

А персона у него была ещё та… Шаман одного из местных племен. Двухметровый гигант, с телом покрытым узорами из татуэровок и шрамов. Он присоединился к отряду потому, что счёл это своей жизненной миссией. Казалось, что он разглядел в Дмитрии то, чего тот не видел в себе сам. И стал его телохранителем и верным помощником.

– Вот и славно. Тогда я в штаб, – ответил командир.

«Штаб» был тенью былой мощи – полуразрушенным ангаром для истребителей. Внутри, в тени, собралась «Фортуна». Тридцать человек. Тридцать судеб, перемолотых войной и собранных заново в единый механизм. Дмитрий прошёлся взглядом по лицам: бывшие спецназовцы ГРУ, несколько десантников из Пскова, французский легионер, двое сербов, прошедших Балканы, десяток местных парней, которых война сделала взрослыми в десять лет. Сборная солянка изгоев, которую всегда требовали там, где многотысячные армии упирались в тупик. Для «решающего перевеса».

– Командир! Дмитрий! Захаров! Дэн! – полетели приветствия.

Захаров молча кивнул, пожав несколько протянутых рук. Каждому в глаза посмотрел чуть дольше обычного – не из подозрения, а из привычки держать руку на пульсе. У них было всё нормально: глаза чистые, руки не дрожат, бронежилеты застёгнуты, оружие в порядке.

В их глазах читалось не столько доверие, сколько уважение. Они верили, что он приведет их к победе и, что немаловажно к приличному заработку. А Дмитрий знал, что каждый из них прикроет ему спину. Или почти каждый.

В этот раз их занесло в забытую богом и людьми африканскую страну, внезапно ставшую «ключевым регионом». Пока партизаны, вооружаемые наркокартелями, сражались за призрачную свободу, они делали свое дело. Четкое, быстрое и весьма дорогостоящее.

И где-то здесь, в соседнем секторе, действовал отряд, подобный «Фортуне». Призванный «цивилизованным сообществом» для свержения «тирании», сидящей на огромных природных ресурсах. Дмитрий знал их командира по прошлым битвам. Майкл Роуз, смышленый солдат и удачливый авантюрист. Говорят, он начинал в морской пехоте, потом ушёл в частники. Толковый. Опасный. Они и их противник – две стороны одной медали, отполированной в коридорах большой политики. Игра в кошки-мышки, где проигравший платит жизнью. И те и другие – вне местного закона. И те и другие – решали свои смертельно разные задачи, мешая друг другу...

Ох уж эта «большая политика»...

Иногда, глядя на плодородную, щедрую землю, командира посещала крамольная мысль – а не остаться ли? Воткни палку – и она прорастет. Вбей кол – и, глядишь, забьет нефть. Алмазные копи, золотые прииски... Сказка. И кто его отсюда выбьет?

Но это были лишь мысли. Смутные мечты под низким африканским небом, усыпанным незнакомыми звездами.

Однажды ночью Захаров сидел у костра с Жюлем, Ивом и Вадиком. Тишина была оглушительной, нарушаемой лишь треском пламени. Сверху мерцали огромные звёзды, так похожие на те, что он видел дома…

– Хотел бы я увезти отсюда кусочек этого... рая домой, – сказал Дмитрий, глядя на звезды.

– Так что же мешает, командир? – задумчиво произнес Жюль, обмениваясь взглядами с остальными.

– Достань, покажи. Он – свой, – серьезно сказал Вадик.

Жюль медленно вытащил из потайного кармана своего разгрузочного жилета небольшой, засаленный мешочек. Развязал шнурок и высыпал содержимое на свою ладонь.

Они заиграли в свете огня. Маленькие, неограненные звезды, переливающиеся всеми оттенками холодного света. Захаров замер. Не от жадности – от красоты. В его жизни было много цинизма, много грязи и крови, но такие моменты… они напоминали, что мир не состоит из одной только войны. Это было гипнотизирующее зрелище.

– Вот так, командир, мы и сохраняем память, – улыбнулся Ив, поймав мой ошеломленный взгляд. Похоже он остался доволен произведенным эффектом.

– Но откуда? – почему-то хрипло выдавил Дмитрий.

– Откуда? – усмехнулся Вадик. – Да они здесь повсюду. В реках, под ногами, в песках. Нужно лишь захотеть их увидеть. – Он помолчал, а потом добавил: – Я, например, на эти камушки уже прикупил доли в паре местных добывающих компаний. Обеспечу себе безбедную старость.

– Спасибо, что поделились, – ответил им командир.

С тех пор его подсумок изрядно потяжелел. А «раскрыв глаза», Захаров заметил, что такие же «сбережения» есть у большинства его ребят. В мешочках, в пустотелых гранатах, в подкладках рюкзаков. Они не просто воевали за деньги. Они собирали осколки этой земли, ее окаменевшие слезы. И в этом был свой, извращенный смысл. Может, поэтому они и сражались так отчаянно – чтобы однажды вернуться и начать новую жизнь. Только возвращаться было не к кому.

Захаров часто перебирал эти камни в свободные минуты. Они грели душу – не как богатство, а как обещание. Как-то раз, сидя в одиночестве в палатке, он высыпал их на ладонь и вдруг заметил: один из них, самый мелкий, почти незаметный, пульсировал. Едва уловимо, как сердцебиение пойманной птицы. Дмитрий поднёс его к глазам, но свечение тут же погасло, словно камень не хотел, чтобы на него смотрели. Он встряхнул его, поднёс к свету лампы – тишина, мёртвый блеск. Показалось?

Дмитрий сунул камень обратно, но в ту ночь не мог уснуть. Что-то шевелилось в глубине, какая-то древняя, необъяснимая тревога. Словно эти камни знали больше, чем он сам. Словно они ждали. Чего? Ответа не было.

А где-то вдали, за песками, шептался ветер, принося обрывки видений шаманов.

О Страннике. О Хранителе. О мире, который должен был умереть. Но тогда он еще не слышал этого шепота.

Глава 3. Одиночка

...однажды придет день, и ты проснешься посреди ночи. Не от звука, не от кошмара. Просто откроешь глаза в полной тишине и темноте. И тогда оно нахлынет – осознание, что ты не просто одинок. Ты – одиночество.

И в этой бездне, уперевшись взглядом в бесконечную тьму ты будешь вновь и вновь повторять позабытое имя. Имя, бережно укрытое в тиши воспоминаний. Её имя...

Последние полчаса Илья сидел на краю кровати, уставившись в одну точку. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из тьмы клочки обоев с потускневшими пейзажами. Когда-то они казались уютными, а теперь напоминали музей забытых миров.

Он провел ладонью по лицу, чувствуя щетину – жесткую, колючую, неухоженную. В зеркале напротив, если бы он захотел в него посмотреть, отражался мужчина под тридцать пять, с глубоко посаженными серыми глазами и преждевременными морщинами у губ. Рост под сто восемьдесят, плечи, которые когда-то называли широкими, а теперь просто сутулые от постоянного сидения за чертежами. Руки – не слабые, но давно забывшие, что такое настоящая работа. Руки инженера, которые последний год держали только карандаш, мышку и бокал.

Тум-бум... Тум-бум... Тум-бум...

Пульсировал гул в ушах, подстраиваясь под ритм сердца. Не звук, а ощущение. Физическое доказательство того, что он ещё жив. В остальном – тишина. Гробовая. Та, что наступает, когда за окном замирает ночной город и остаешься наедине с собой. А быть наедине с собой стало невыносимо.

Тридцать два года. Вроде бы не старость, но ощущение, что лучшая часть жизни уже где-то позади, в той поре, когда он ещё выбирался на природу с палаткой, ходил в горы, чинил мотоцикл отца в гараже. Тогда он умел делать вещи руками – чувствовать металл, дерево, инструмент. Теперь только схемы в компьютере да бесконечные отчёты.

Илья сидел и пытался вспомнить. Не событие, не лицо – имя. Тот самый звук, что когда-то заставлял его кровь бежать быстрее. Оно вертелось на языке, но отскакивало от глухих стен памяти.