Нора Ольвич – Лабиринты моей Души. Книга первая (страница 7)
Нет. Тщетно.
Закрыв лаз и завалив его хламом, оглядевшись, не увидела ничего нового. Запустение. Всюду.
Старалась бесшумно найти какое-нибудь уютное местечко, гнездо для уставшей перелётной птицы. Практически на цыпочках, боясь потревожить что-то из нагромождений, из старых детских санок и ржавых лопат с пластиковыми грязными вёдрами, продвигалась вперёд.
Голоса с улицы, они проникали сквозь расстояние, пересекали обветшавшее покрытие кровли и наполняли душу отголосками чужой жизни. Город — его эхо бесконечных разговоров и спешки долетали единым фоном. Догадаться а возможно и, разглядеть, что происходит там, за периметром происходящего со мной, можно было лишь взглядом воображения.
В каждом шаге прослеживался налёт времени, а шуршание мусора под ногами напоминало о том, что нужно вести себя как можно тише. Понимала, что самый старый хлам, принадлежащий когда-то жильцам этого дома, в большинстве случаев не доезжал до помойки и самым что ни на есть фантастическим образом просто-напросто оказывался на обширном пространстве этого чердака.
Заприметив нечто, что раньше было возможно лавкой, оббитой дерматином, я решила устроиться на какое-то время. Она стояла практически в самом тёмном месте, в углу, что образовывался скатом крыши и перекрытием второго этажа.
Мне нужно понять, куда я себя загнала и как мне выбраться из этого тупика. Прежде всего хотелось найти способ добраться до железнодорожного вокзала. Но кто-то шептал мне, что уже поздно; вокзалы и аэропорт отслеживаются. Попутки. Но как без связи можно выйти на человека, который едет в нужном направлении?
Надкусив батончик и сделав глоток воды из маленькой бутылочки, осматривалась, наблюдая за мягким светом, скользившим из оконца, что расположилось под самым верхом двухскатной крыши, оно было в самом конце длинного помещения, и такого освещения было недостаточно, чтобы рассмотреть полностью все мелочи вокруг. Находясь в каком-то загнанном состоянии, терялась в догадках, о чём думала Даша, когда писала мне своё послание.
— …нельзя мне на вокзал, и в люди пока нельзя, ничего нельзя, — шептала, крутя в руках начатую бутылочку воды.
Страх парализовал волю, нагромождая события, которые должны были произойти.
Хотелось хоть одним глазком посмотреть, что там на улице. Взгляд настороженно отслеживал направление солнечного потока в сумеречной действительности чердака.
Полотно старой картины, я его заметила не сразу. А заметив нечто интересное — тёмный рисунок толстого багета от картины из-под бесчисленных слоёв грязи и завалов, не могла устоять перед искушением. Поднявшись с насиженного места, осторожно подошла ближе, сдвигая старую школьную парту и стул на ней, что стояли на пути.
Стирала пыль не менее грязной ветошью, раскрывала образ — полотно старой картины, забытой здесь или просто брошенный в угоду новым веяниям в искусстве.
Воссоздавая взглядом прошедшие времена, оказалась в старой Москве, где улицы поражали фасадами старинных зданий и экипажами с запряжёнными в них вороными конями, лоснящимися, как атлас, в упряжи, украшенной будто драгоценным серебром; кучера этих экипажей были одеты щеголевато, и своим ездокам они предлагали тёплые шкуры животных, чтобы те могли в них укутаться в пути.
Узкие переулки пронизывались запахами пряностей и свежим ароматом выпечки. Вдалеке за нежным белеющим от снега покрывалом парков, величественно вздымался Кремль своими башнями, словно охраняя прошлые тайны и события.
Освободив уголок справа на холсте, стирая пыль и слой непонятного налёта, напоминающего сажу, посмотрела на дату — одна тысяча восемьсот десятый год. Какая древность. Забыв обо всём на свете старательно оттирала холст. Не замечая вовсе, как першит в горле от пыли, желала рассмотреть всё подробно, прокручивая в голове возможность снять полотно, освободить его от рамы и скатав в тубу забрать с собой.
Фигурки дам и сопровождающие их кавалеры, морозный солнечный день и какая-то особая, неповторимая атмосфера той Москвы, которая была в старину. Тёплые тона картины делали прошлое живым и реальным. Это было будто путешествие во времени, слышались звуки лошадиных копыт по камням мостовой, ощущались потоки исторических событий.
Гармонию нарушил звук на первом этаже.
Какая слышимость в доме!
Кто-то пытался открыть входную дверь.
Задохнувшись от тревожных ощущений, стояла, потеряв себя. Понимала, что это конец. Кто бы там ни был, даже если это просто бродяги.
Закрыв глаза, как в детстве, будто это могло меня укрыть от всего мира, слышала шаги. Кто-то шарил по первому этажу. Как было бы хорошо очутится сейчас где-нибудь очень далеко, покинув этот мир навсегда, забыть о преследователях и предательстве мужа.
Ощутив дуновенье ветра и необъяснимый подъём, осознала себя другой. Необыкновенная лёгкость во всём теле, внутренний трепет сковывал пальцы, которые скользили по холсту; будто нечто необычное подступало к сознанию.
Вновь слышала звуки другой эпохи, осознавала себя в одном вздохе, невероятно медленном, который задержавшись не хотел прерываться.
Сердце забилось сильнее, а мысли наполнились непостижимыми возможностями.
Освободившись от оков телесной оболочки, на какое-то мгновение словно через призму стекла видела застывшую возле картины несуразную фигуру в безразмерном виде кофте. Хотелось скорости, отдаться зову, понимая на этот раз неправильность происходящего.
Она не слышала голоса разума, пылала от любви и не видела очевидного, такая юная частичка Вселенной, что рядом проживала в этом теле. Энергия, оказалась зачатой от насилия и отчаяния когда-то. Совершенно не плод любви, но от этого совсем не виноватая ни в чём. Как же не хотелось делить с ней ту участь, что она уготовила себе, цепляясь на ничтожное и такое малоценное по сравнению с вечностью.
Обернувшись на зов, видя уже всё вокруг по-другому, понимала: она обречена. Он найдёт её, уже нашёл. Не многое отделяло её от отчаянно — страшного…, но я-то не достанусь ему, ни в этой жизни, ни в другой.
Проклятый однажды, он не станет другим.
И всё же…, что-то удерживало от последнего мгновения.
Грязная ладошка… Её! Коснулась выступающего слегка живота, будто неосознанно стараясь уберечь невинную душу, что носила в себе, склонилось горестно лицо вниз.
Святая власть! Дитя.
Не было времени на раздумья. Вздох! Он обязательно закончится выдохом. Уходить, так всем вместе.
И оно нахлынуло! Так, уже было не раз!
Жажда полёта! И волны времени подхватили, словно нежданный порыв ветра качнул лодку на воде, перенося её сквозь границы существующего и открывая двери в далёкое прошлое, лепестки млечного пути растаяли, чтобы явиться вновь.
Вздох! И ветер, переменчивый и такой неуправляемый, на мгновение затерявшийся где-то, перенёс Выдох …
Наш! Это был слишком высокий аккорд.
А затем тишина.
Всё смешалось в сознании. Призрак звёздной спирали, он был рядом, дотронься только рукой. Вращаясь в одном ему понятном направлении, затягивая и в то же время давая возможность выбора, он не спешил. Наш медленный уход не нарушал баланса; вселенная не желала насилия, которое словно предначертанное кем-то уже неминуемо открывало двери старой квартирки на втором этаже заброшенного дома.
Чем он заслужил такую милость?
Эта кровь не ляжет ему в копилку. Демон, что бился сейчас в заключение, сдирая руки в кровь на камнях стен, понимал, что теряет… Была и моя вина в том, что его тянуло к нам. Он как приговорённый выискивал ту, что была предначертана ему свыше, а теряя сходил с ума от голода.
Не было больше перед взором полотна картины, исчезли запахи затхлости, потеряны звуки большого города. Страшась неизведанного, боялась открыть глаза. Выдохнув, казалось, бесконечное количество раз, качнувшись, ощутила каменную стену за спиной.
И всё же, слышала далёкие звуки, будто обвалившейся черепицы на крыше старого дома, безудержно стало жаль произведения неизвестного художника, а после отключившись не осознавала уже ничего. И только чувство защищённости возникало неоткуда, стараясь заполнить опустевшие уголки души.
Глава 6
Открыв глаза, я почувствовала…, не могу сказать, что именно, а вернее — ничего. Чувств не было вовсе.
Но мысли свои я отслеживала именно в таком ключе.
Вспоминая много дней спустя это состояние, я чётко могла представить себе, что переносит человек во время клинической смерти и после, когда приходит в себя.
Полумрак, и воздух вокруг наполнен
Шаги и тихий шелест, будто сухой листвы на полу. Звук открываемой двери. Не скрип. Нет. Дверь старались открыть как можно тише, но её явно открыли. И вновь шаги.