Нора Адамян – Избранное (страница 95)

Он сам расставил на столе чашки, нарезал торт, раскупорил вино. Раз у нее завтра лекция, что ж тут скажешь… Дело прежде всего.

Но чего ему хотелось? Чтоб она обрадовалась его приходу, чтоб сама сказала: ах, какая досада, что у меня завтра лекция! Чтоб она все-таки посидела с ним, поговорила, а потом, если уж лекция, недоспала бы часок или поднялась пораньше утром.

Ирочка посидела за столом как гостья. К вину не притронулась. Александр Семенович уговаривал ее съесть кусочек торта, точно он был хозяином дома.

От горечи уже несправедливый, он отвергал и то, что раньше считал достоинствами невестки, — ее серьезность, целеустремленность. Сейчас он спрашивал себя, что нашел его мальчик в этой холодной, неуютной женщине.

Когда Володя собрался проводить отца, Ирина спросила:

— А ты не забыл, что журналы надо вернуть завтра?

— Я успею их просмотреть, — покорно ответил Володя.

Давно прошли времена, когда Александр Семенович открывал своему сыну мир, когда был для него главным, всезнающим и всемогущим. Потом прошли и времена их горячих полночных бесед и споров, когда он мог направлять горячий юношеский задор, когда любовь и доверие сокрушали извечные преграды между отцами и детьми.

Теперь Александр Семенович уже не мог говорить с сыном о том, что занимало основное место в жизни мальчика, — о его работе. Однажды он был почти потрясен, услышав нетерпеливые слова сына: «Ну этого я не могу объяснить тебе, папа. Тут надо знать высшую математику».

В сфере деятельности Володи и Ирины познания Александра Семеновича не распространялись дальше освоения научно-популярных статей о машинах, обладающих почти неограниченными возможностями.

Он спрашивал:

— Неужели эти машины смогут воссоздать себе подобных?

— Теоретически рассуждая — да, — отвечал Володя, — конечно, если это будет им задано.

— И могут выйти из подчинения человека?

— Папа, ты начитался фантастических романов. Но не исключено, что при комплексе заданий может возникнуть и непредвиденное.

— Даже во вред их создателю?

— Возможно.

— Но ведь сломать всякий механизм проще всего? Выдернуть какой-нибудь винтик…

Рассмеялась даже Ирина. Она вообще редко смеялась. Жила в доме как в гостинице — уверенно, но безучастно. Их осиротевший дом очень нуждался в женском тепле. Ирина не согрела его. Не умела и не хотела.

Александр Семенович как-то спросил сына:

— Чем недовольна твоя жена?

Володя ответил быстро, не задумавшись. Очевидно, этот вопрос между молодыми уже обсуждался.

— Понимаешь, она говорит, что ты ее принял слишком ласково.

— Разве это бывает «слишком»?

— Она говорит, что это не может быть искренне. Ведь ты ее совсем не знал. Ей не нравится, что ты ей подарил часы и всякие вещи. Это ее обижает. Она никогда не жила в семье и многого не понимает.

Бедный мальчик! Он не мог принять ее правоту, но горячо защищал все, что она говорила. Ему было труднее всех. Сын весь был понятен Александру Семеновичу, но невестку он не понимал. То, что ему казалось простым и естественным, встречало с ее стороны глухой молчаливый отпор. А ему хотелось, ничем не ущемляя памяти ушедшей, снова ощутить нежность к женщине, снова иметь возможность заботиться о ней.

И если этого не получилось, то как сохранить прежнюю близость с сыном? Вот он идет рядом, и Александр Семенович не может спросить его: «Ну скажи, как ты живешь, как работаешь?»

Первым спросил Володя:

— Как у тебя? Какие там соседи, ничего?

— Вполне, — сказал отец, — очень уважают мою деловую причастность к квартирным вопросам. Только удивляются, как это я сам себе не подобрал лучшего варианта.

— А что, — встрепенулся Володя, — послушай, это не так уж хорошо? Да?

Как он забеспокоился, глупыш!

— Все отлично. Просто им кажется, что я очень важное лицо. Вчера звонит наша секретарша и передает мне через соседку, — я выходил из дома, — что у нас там одно дело не нашлось. А соседка моя, Танечка, возьмись ее отчитывать: «Как это — дело не нашлось? Должно же оно где-то быть. И вообще, что значит не нашлось, раз Александру Семеновичу нужно?» Уж ты знаешь нашу Мусю, ее не очень смутишь, но, кажется, и она растерялась. Спрашивает: «А вы, собственно, кто такая?» — «А это неважно, — говорит Танечка, — главное, чтоб вы немедленно разыскали дело». И хлоп трубку.

Сын засмеялся:

— По-прежнему Муся командует?

— Как же! Основное начальство. Выкинула из приемной все диваны, чтоб посетители у ее стола не шумели. Я велел внести обратно, так она их выкрасила краской, которая уже три недели сохнет, никак не высохнет.

Володя опять вежливо усмехнулся. Они остановились у булочной-кондитерской.

— Тебе здесь ничего не надо? — спросил отец.

— Наверное, надо хлеба на утро.

В пахучем, сытом тепле булочной за стеклами прилавка башенками выстроились баранки — и простые, и с маком, и ванильные, и горчичные. Возвышались затейливые пирамидки сухариков — детских, кофейных, сливочных. На вазах сидели пузатые пряники и лежали тонкие печенья. Обилие и разнообразие вкусного подавляло. Иногда Александр Семенович уходил, не купив ничего только потому, что не мог выбрать.

Володя взял нарезной батон. Спросил:

— А тебе?

— Ржаные лепешки. Мамины любимые, помнишь?

Володя сразу сжался. После этого они замолчали. Расстались на улице, перекинувшись короткими, ничего не выражающими словами:

— Ну, приходи. Звони. Будь здоров.

Александр Семенович медленно поднимался к себе на третий этаж. Спешить некуда. Хватит времени и почитать и еще раз попить чай.

Может быть, в кухне с ним поговорит Марья Трофимовна. Она любит вечерами посидеть на табуретке у плиты. Своему и чужому чайнику даст покипеть, «чтоб хлорка выварилась», потом выключает газ и оповещает:

— Вскипел чайник-то.

К Александру Семеновичу она не заходит — неловко, все ж таки он одинокий мужчина, но, стоя у полуоткрытых дверей его комнаты, ведет долгие разговоры. Он уже знает, как она выходила замуж.

— Мой-то из Москвы приехал к нам в деревню, свою родню проведать. Ну, девки все закрутились: москвич, москвич. А москвич изо всех меня выбрал.

Муж Марьи Трофимовны был каменщик. Поехали они вместе строить Москву.

— Никак сразу не понравилось. Скажи, плачу и плачу, хочу домой. Работа холодная, на высоте, гляну вниз — сердце мрет. А мой все смеется: «Обожди, говорит, еще как привыкнешь». И что ты думаешь — привыкла. Сейчас пойду по Москве, гляжу — и этот дом строили, и этот строили — стоят наши дома. На малярку-то я потом перешла…

О своем муже Марья Трофимовна говорит откровенно:

— Что ты! Золотой человек, если б не пил. А выпьет — зверь зверем. Вещи из дому таскать стал. Праздник приходит — мне надеть нечего. Стану ему говорить: «Васька, что ты делаешь, у тебя дети растут, пес ты подзаборный». Молчит. Это он не обижался. Ну, все ж таки сил моих не стало. Приведут его, бывало, со двора, расхристанного, грязного… Не выдержала, выгнала.

— Как — выгнала?

— А домой не пустила, и все. Мы только эту комнату получили, он на радостях и напился. А я дверь заперла. Он стучать. Хорошо, меня все соседи поддержали. Ничего, говорят, пусть стучит, не пускай. Постучал и ушел. Потом он у бабы одной в Текстильщиках пожил сколько-то и завербовался на Север. Вот что водка-то делает. А мужик очень хороший был, кого хочешь спроси.

— Хоть пишет оттуда?

— Сестре своей пишет. Пущай, мол, Машка мне поклонится и позовет, то я приеду. А я детям стала говорить — позовем отца ай нет? Борька, он у меня жалостливый, он согласился. Ежели, говорит, телевизор купит, то пущай едет. А Люська постарше, она помнит, как я одежу у соседей хоронила. «А на кой он нам», — говорит. Видишь ты, кланяться ему еще. Пущай он мне поклонится.

— А поклонится — примешь?

— Куды ж денешься… Он детям отец. Сестре, золовке моей, пишет: «Я свои ошибки сознал, вышел на широкую дорогу нашей жизни и с нее не сойду». Вон как. А там кто его знает…

Помолчав, она повторяет:

— Все ж таки он детям отец. Тут у нас во дворе жена у одного умерла. Ну он стал ко мне заходить. Татьяна меня все ругает: «Ты, говорит, женщина молодая, устраивай свою жизнь». А я все думаю: ладно, мужа-то я себе найду, а отца детям найду ли? Как он придет — я сейчас дверь в коридор настежь открою, так и сидим.

— Разговоров боишься?

— Что мне разговоры? Я тебе точно скажу: если промеж людей ничего нет, то и разговоров нет. Вот недалеко ходить — Галю нашу возьмем. Вроде бы Анатолий ей просто знакомый. Придет, шампанское попьет и уйдет. А парень этот, Леонид, вроде бы муж. И приехали они вместе с курорта, и жил он у нее в комнате. А все знают, что Анатолий ребенку отец, а с Леонидом у нее ничего и не было вовсе.

— Как же это не было — в одной комнате жили!