Нора Адамян – Избранное (страница 96)

— А вот не было. На курорт она уезжала веселая, с Анатолием все по телефону уговаривалась. Потом, смотрим, приезжает с ней этот Леонид. Вроде она на курорте замуж за него вышла, он здесь с месяц поживет и опять к себе на работу уедет. Водки купила, колбасы, консервов, позвала нас, чтоб поздравили. Ну, мы поздравили, как полагается. Только молодой еще и рюмочку не выпил, а все допытывается, как ему на Красную площадь проехать, Мавзолей посмотреть, да как в Третьяковскую галерею — это где картины смотрят, мы туда с бригадой ходили. Еще ему музей какой-то надо. И ездил он от зари до зари — приедет ночью, ноги его не держат. И Галя к нему без внимания. Голодный ли он, сытый. Когда чего сварит, а когда и нет. Сама она тогда беременная была. Один кефир пила. И он, вижу, стесняется ее спросить. Я ей другой раз шутейно скажу: «Что ты мужика своего не кормишь?» Молчит. Сердится. Сколько раз я ему, бывало, налью лапши или щей.

А один раз слышно, она в комнате кричит: «Мне эта комедия надоела!» Он в кухню вышел расстроенный, белый весь. «Я, говорит, сам не навязывался, на все был согласный, даже в загс сходить». Тут она его опять в комнату позвала. Какой там был разговор — не знаю, но проводила она его по-хорошему. Котлет нажарила, яиц наварила. Вместо месяца он с неделю всего и жил. А Тимка родился — есть на кого сказать.

Тимку в квартире любили все. Александр Семенович считал, что дети достойны внимания лет с двух-трех. Но однажды он открыл дверь Гале, когда она несла закутанного мальчика. Почти машинально Александр Семенович пощелкал ему пальцами, и вдруг разошлись бровки, широко раздвинулся четкий ротик, заиграла на щеке глубокая ямка. Ему была подарена такая доверчивая, щедрая улыбка, что с тех пор Александр Семенович не упускал случая вызвать ее еще и еще.

Но в этот час, когда он поднимался к себе с кулечком ржаных лепешек, Тимка, конечно, уже спал. В комнате у Танечки и Кости разговаривал телевизор. На кухне ужинали Люська и Борька. Густой запах щей из кислой капусты носился по всей квартире.

В ванной горел свет. Галя стирала каждый вечер. Марья Трофимовна даже сердилась:

— Не столько носит, сколько стирает. День прошел — и с себя и с малого все стаскивает — и в воду. Давно ли ты это одеяльце сушила и опять его моешь?

— Ну вам-то что, — огрызалась Галя, — воды, что ли, жалко?

— А мне-то что, моя дуреха с тебя пример берет. Вчера, смотрю, шерстяное платье в ванную потянула. И двух месяцев не носила. Хорошо, я вовремя отняла.

И сейчас в ванной шумел газ, лилась вода и Галин голос напевал: «Мы с тобой два берега у одной реки».

На минуту Александру Семеновичу вспомнилась покинутая квартира. Хорошо проветренная кухня, тихие комнаты, белая ванна, которую никто не займет.

Именно сегодня ему не помешало бы перед сном полежать в теплой воде и постараться ничего не вспоминать. Ладно. Он отогнал и это пустое воспоминание.

Есть журналы, книги, горячий чай, музыка по радио — лучше всего рояль. Эту постоянную программу своего отдыха он выполнил полностью, плотно притворив дверь своей комнаты. И когда уже кончился трудный вечер, строчки книги наконец стали мешаться в глазах, кто-то осторожно постучал в дверь. На его удивленное «да» вошла Галя.

Она была в своем старом халатике, румяная, с не просохшей после мытья косой. От нее повеяло запахами мыла, воды, свежеотглаженного белья, домашними, женскими запахами.

Все, что знал Александр Семенович о Гале, не нравилось ему. Но сейчас, когда она присела к его столу смущенная и милая, он с досадой вспомнил о ее ночных телефонных разговорах, о дурацком Леониде, о многозначительных словах Марьи Трофимовны: «Да, попила наша Галя шампанского, попила».

Сейчас все это не подходило к ней. Он знал, что, вернувшись с работы, Галя убирала «места общего пользования», как значилось в списке, вывешенном в кухне. Потом она купала сына, перестирала кучу детского белья и сидела сейчас усталая, с натруженными руками и разгоревшимся лицом.

Она сказала:

— В щелочки двери проходит свет. Я поняла, что вы не спите.

— Я поздно ложусь, — ответил он, — выпьем чаю?

— Спасибо, не надо.

— Ладно, — сказал он, — все-таки выпейте. Гостя надо кормить.

— Соседи не ходят друг к другу в гости. Соколовы сколько жили, а я у них всего раза два была. Я ведь и к вам по делу… — Она оглядела комнату. — У вас просторно. У Соколовых здесь два гарнитура стояло. Спальня и столовая. Они и окно сервантом заставили.

Александр Семенович придвинул к ней вазочку с леденцами и хлебницу:

— Берите лепешки.

— Ржаные… Я их тоже раньше часто покупала.

— Почему же раньше?

— До Тимки. Тогда совсем другая была жизнь. И кино, и театр. Теперь забежишь в магазин, хватишь что-нибудь, лишь бы скорей. Я сейчас даже читать не успеваю.

— Это временные трудности. Зато у вас капитал растет — сын.

Галя засмеялась:

— Капитал ненадежный. Только вырастет — его отберут.

Александр Семенович промолчал.

— Может быть, это смешно, но я уже сейчас решила, то есть мне кажется, что девушке, будущей жене, я его отдам легко. Но если война — я ведь и об этом теперь думаю, — то это просто невозможно себе представить…

— Они вырастают и уходят сами. И к девушкам, и на войну. Но войны не будет.

— Сейчас не будет. Но ведь когда-нибудь непременно…

— Никогда не будет. Верьте мне. И помажьте лепешку маслом.

— Нет, я без масла. А знаете, есть сыновья, очень привязанные к своим матерям. Вот у меня знакомый — его фамилия Салтанов. Он сам строитель… Я ведь к вам по его делу и пришла, побеспокоила вас.

Она рассказала довольно обычную для Александра Семеновича историю. Мать и сын живут в разных районах города. У сына комната в новом доме, светлая и сухая. У матери — в старом, деревянном, подлежащем сносу. Мать пенсионерка, часто болеет, в основном живет в комнате сына, что создает всяческие неудобства.

— И соседи там очень недовольны, что она непрописанная живет, даже участкового, кажется, вызывали.

Дело осложнялось тем, что в домах, подлежащих сносу, всякие обмены запрещались, и Салтановым отказали. Сын ходатайствовал, чтоб его дело передали на рассмотрение депутатской комиссии.

— Неправильно им отказали, — горячилась Галя, — какая разница, кто будет жить в старом доме — мать или сын? Этот дом уже пять лет собираются сносить и еще десять прособираются, А у нее сердце больное. Может, ей так и не придется жить в хороших условиях, Вот тут пусть и вспомнят, что человек — прежде всего, пусть и проявят заботу о человеке, а то ведь как до дела доходит, так бюрократы всегда верх берут.

— У кого они были на приеме? — спросил Александр Семенович.

— У женщины какой-то. Даже не выслушала как следует. Сказала: «Хорошо, идите». А через три дня — отказ.

Знал Александр Семенович эту женщину. Действовала она правильно. Ошибалась редко.

— Ну ладно. Вы говорите, что у матери больное сердце. А ведь если что с ней случится, вашему строителю свою хорошую комнату не вернуть. Он это понимает?

Галя обхватила себя руками за плечи.

— Что вы! Он этой мысли даже не допускает! И кто тогда будет вспоминать о комнате? Разве это можно?

— Можно, — сказал Александр Семенович, — живому человеку многое нужно и многое можно.

Галя почувствовала себя неловко. Она посмотрела на фотографию женщины на письменном столе. Александр Семенович понял ее взгляд.

— Когда умерла моя жена, мне было безразлично все на свете. А через год пришлось меняться, и я уже искал комнату светлую и чтоб с телефоном.

Почему он заговорил о ней с этой молодой женщиной? Может быть, потому, что больше не с кем ему было говорить о ней.

— Ваша жена была хорошая, красивая? — спросила Галя и тут же пожалела об этих глупых словах.

«Сейчас он выставит меня из комнаты, и будет прав», — подумала она.

Александр Семенович ответил:

— Для меня она была всегда лучше всех. Всегда.

Галя подошла к столу. На нее, чуть улыбаясь, смотрела немолодая, полная женщина. Наверное, в молодости была хорошенькой. Лицо приятное, но совсем обычное.

— Вы говорите так, потому что она уже умерла, — вдруг с внезапной горечью сказала Галя.

Он покачал головой — нет, нет.

— А она это знала?

— От первого до последнего дня.

— И ничего в ваших отношениях не менялось? Может быть, вы обманывали и себя, и ее?

— Отношения менялись, — он говорил уже с трудом, — она становилась частью меня. Моей душой. У меня не было ничего дороже.

— Как это может быть? — спросила Галя. — Не верю я вам. Какая же она была?

Нет, он ничего не мог о ней рассказать. Слова ничего не выражали.

— Она была очень женщиной и очень другом…

— Это ничего не стоит, — непримиримо сказала Галя, — вы думаете, я всегда такая была? Когда я училась в университете, студенты с других факультетов прибегали на меня посмотреть… — Она заторопилась: — Дело не в этом. Я знаю. Вы не думайте, я ведь все понимаю…

Ей тоже было трудно рассказать о своей первой любви, в которой она была и женщиной, и другом, и нянькой. Ей казалось, что эта любовь будет вечной. Конечно, она наделала много глупостей. Ираклий, воспитанный в патриархальной семье, никогда не бросил бы своего ребенка, но Гале казалось нечестным привязывать его таким путем. Она чуть не умерла от аборта, сделанного неопытной подругой-медичкой, но ничего ему не сказала. Она ревновала его ко многим девушкам и не скрывала этого. Она требовала, чтоб он любил ее безоглядно и самоотверженно.