Нияз Грид – Handyman (страница 3)
Я знал: это он. Бывший прихожанин той самой комиссии. Брат одной из жертв скандала. Сломанный. Но отец Кендзи... я проверил его досье глубже. Он не был в той комиссии. Не подписывал отчёт. Не знал о скандале. Он пришёл в Токио только в 2022-м, из Осаки. Чистый. Добрый. Помогал детям в приюте. Никакой связи.
Я сидел в номере отеля, смотрел на фото билета и номер машины. Сердце билось ровно, но внутри что-то сдвинулось. Он начал с мести. Справедливости. За детей, за молчание церкви. Я бы сделал то же самое. Но теперь он убивает просто потому, что может. Потому что вкус крови стал сильнее, чем боль. Справедливость вышла за рамки. Превратилась в жажду. В то же самое, что и у тех, кого он когда-то ненавидел.
Тот, кто внутри меня, шепнул: «Он больше не жертва. Он монстр. Почини».
Я закрыл ноутбук. Пятнадцатая страна. Пятнадцатый ремонт. Но на этот раз — не за справедливость. За то, чтобы остановить то, что я сам когда-то начал.
Часть 3. Сломанный скальпель
Я сидел в номере отеля, экран ноутбука светился синим в темноте. За окном Токио шумел даже ночью — сирены, неоновые вывески, далёкий гул поездов. Но я не слышал ничего. Только стучал по клавишам, копаясь в старых утечках, форумах для жертв церковных скандалов и анонимных постах на 2ch и Reddit-подобных японских досках. Хаяси Кендзиро. 48 лет. Бывший хирург в больнице Сибуя. Уволен два года назад «по собственному желанию». Живёт один в маленькой квартире недалеко от станции. Нет семьи. Нет друзей в соцсетях. Только мать — умерла от рака в 2021-м. И младший брат... которого больше нет.
Я нашёл его историю по кусочкам. Сначала — старая статья в местной газете 2018 года: «Семья требует расследования случаев домогательств в католической епархии Токио». Хаяси Кендзиро, тогда ещё практикующий хирург, дал интервью: «Мой младший брат, 15 лет, пришёл домой поздно вечером и рассказал, что священник из прихода... трогал его. Мы пошли в полицию». Фото — размытое, но видно: молодой Кендзиро с матерью, оба в чёрном. Глаза у него уже тогда были пустыми.
Дальше — полицейские отчёты, которые утекли в даркнет. Священника задержали через неделю. Отец Такаши. Но доказательств не хватило: нет видео, свидетелей, физических улик. Мальчик отказался от показаний под давлением — «не хотел позорить семью». Судья закрыл дело за отсутствием состава. Священник вышел чистым. Комиссия церкви тоже. Всё длилось полтора года — апелляции, угрозы, молчание. Младший брат, Хаяси Юки, 17 лет, пережил не только насилие. В школе его травили: «педофиловский братишка», «грязный лжец». Он перестал есть, перестал говорить. А потом — прыгнул с крыши школы. Записка: «Я не выдержал. Никто не поверил».
Я нашёл его скан в закрытом чате поддержки жертв. Короткая, детским почерком: «Брат, прости. Мама, прости. Я устал».
После этого Кендзиро исчез из публичной жизни. Уволился из больницы. Мать умерла через год — рак поджелудочной. Он остался один. И где-то в этот момент сломался окончательно.
Я представил его мысли — не трудно, когда знаешь, как это бывает. Он сидел в пустой квартире, смотрел на фото брата, на старые медицинские журналы. Руки, которые спасали жизни, теперь дрожали от ярости. «Они молятся. Они просят прощения. Но никогда не платят». Он начал готовиться. Читал криминальные форумы, изучал полицейские протоколы. Купил скальпель — настоящий, хирургический, №10. Тренировался на манекенах в заброшенном складе. Выбирал места без камер. Убивал точно: один разрез, глубокий, ровный, как в операционной. Положить тело в позу молитвы — чтобы они «молились» вечно. Сорвать крест — символ их лжи. Никаких следов. Никаких эмоций. Только точность. Сначала это была месть. Справедливость. За Юки. За мать. За себя.
Но после третьего... что-то изменилось.
Я нашёл его посты в анонимном блоге — старый, заброшенный, но архив сохранился. Последний пост, датированный за месяц до четвёртого убийства: «Они все одинаковые. Молятся, каются, но продолжают жить. Я думал, три будет достаточно. Но каждый раз, когда я вижу их лица... я чувствую покой. Только в момент разреза. Только тогда. Я не могу остановиться. Это не месть больше. Это... необходимость».
Он решил убить четвёртого. Отец Кендзи. Чистый. Не связанный с комиссией. Просто священник, который любил детей и помогал приютам. Кендзиро выбрал его потому, что... потому что священник носил сутану. Потому что он был похож. Потому что жажда крови уже переросла боль.
Ночь убийства. Переулок за храмом в Асакусе. Кендзиро ждал в тени — чёрный плащ, капюшон, скальпель в кармане. Священник шёл домой после поздней службы. Кендзиро вышел, тихо. «Отец, можно вас на минуту?» Священник улыбнулся — привычно, доверчиво. Кендзиро приблизился. Один быстрый разрез. Кровь. Тело осело. Он сложил руки в молитве, положил крест рядом. Всё по плану.
Но вдруг — звук. Дверь ближайшего дома открылась. Пожилой мужчина, выгуливающий собаку в полночь — бессонница, старость. Собака залаяла. Мужчина включил фонарик на телефоне. Свет упал на переулок. Кендзиро замер. Сердце заколотилось — впервые за всё время. Он не планировал свидетеля. Не в это время. В панике он развернулся, побежал к выходу из переулка. В спешке карман плаща зацепился за стену — смятый билет на метро (он взял его для алиби, чтобы сесть на поезд в другом районе) выпал. Кровь священника уже была на руках, и она капнула на билет. Отпечаток пальца — чёткий, свежий.
Он не заметил. Убежал в темноту. Такси ждало в конце улицы — он всегда брал такси подальше, чтобы не оставлять следов. Но на этот раз номер попал в камеру.
Я закрыл ноутбук. Экран погас. В номере стало тихо. Только дыхание. Я знал: он начал с боли. С справедливости. Как и я когда-то. Но теперь он не может остановиться. Это уже не месть. Это зависимость. Жажда крови, которая пожирает всё, что осталось от человека.
Он стал тем, от кого я чиню мир.
Я встал. Взял куртку. Пора готовиться. Пятнадцатый ремонт. Но на этот раз — чтобы остановить то, что могло случиться со мной.
Часть 4. Скальпель в руках
Слежка за Хаяси Кендзиро началась на рассвете. Лицо я знал давно — из полицейских фото в отчётах, из старых статей, из утечек в даркнете. Высокий, худой, седеющие виски, глаза усталые, но острые, как скальпель. Я отслеживал его ритм: выходил в 7:42, всегда в тёмном плаще, сумка через плечо, лёгкая хромота на левую ногу. Я сидел в кафе напротив его дома, с ноутбуком и чёрным кофе без сахара. Он шёл к метро — я давал ему фору в три минуты, потом следовал в другом вагоне. Он пересел на автобус до окраины, зашёл в хозяйственный магазин. Через витрину я увидел: он купил скальпель №10 — стерильный, в упаковке. Заплатил наличными, кивнул продавцу спокойно, почти дружелюбно. Я не рискнул подойти ближе. Достаточно было знать: он готовится к следующему.
Вернулся в отель. Время выбирать инструмент. Зеркало. Он режет скальпелем — точным, хирургическим. Я возьму то же самое. Нашёл подержанный №10 в старом медицинском магазине в Акихабаре — острый, как бритва, без упаковки. Продавец спросил: «Для моделирования?» Я улыбнулся: «Для одного точного разреза. Давно пора починить то, что сломано». Он не понял шутки. Я заплатил наличными и ушёл. Положил скальпель в карман куртки — в специальном чехле. Всё продумано: алиби на вечер (билет в кино на имя туриста), пути отхода, отсутствие камер в выбранном месте.
Решил заехать к дяде Рэю. Нужно было проверить, не заметил ли он моих отлучек. И просто... увидеть его. Он был последним, кто помнил меня до той ночи. Я взял такси. Дверь дома открыта — необычно. Внутри запах крови и антисептика. Рэй стоял в коридоре, бледный, в руках тряпка, пропитанная красным. На диване — мужчина лет пятидесяти, японец, рубашка разорвана, на боку глубокий порез от ножа. Он стонал тихо, но держался. Рэй посмотрел на меня — в глазах смесь облегчения и стыда.
— Итан... хорошо, что ты здесь. Это друг по бизнесу. Попал в переделку. Нужно отвезти к хирургу. Знакомый. Он не задаёт вопросов.
Я кивнул. Не спросил, кто резал. Не спросил, за что. Просто помог поднять раненого в машину. Рэй за руль, я сзади с раненым. Он дышал тяжело, но не кричал. Мы ехали молча. Токио мелькал за окнами — огни, лепестки сакуры на асфальте. Рэй сказал тихо:
— Он не должен умереть. Долги.
Я ответил:
— Он не умрёт. Пока.
Мы приехали в тихий район — старый дом с маленькой вывеской «Клиника Хаяси». Частная практика, почти незаметная. Дверь открыл мужчина в белом халате и хирургической маске, закрывающей нижнюю половину лица. Только глаза — спокойные, усталые, седеющие виски видны над маской. Он кивнул Рэю:
— Заноси.
Мы внесли раненого в кабинет. Хирург работал быстро, точно. Разрезал рубашку, промыл рану антисептиком, взял скальпель — №10, тот же, что я видел в магазине. Движения — как танец: один разрез для доступа, зажимы, нить, швы. Восемь стежков — ровных, идеальных, без лишнего давления. Раненый стиснул зубы, но не крикнул. Хирург говорил тихо, успокаивающе:
— Дыши ровно. Ещё немного. Всё будет хорошо.
Я стоял в углу, наблюдал. Руки в перчатках не дрожали. Скальпель двигался как продолжение пальцев — точность, которой учат годами в операционной. На полке за его спиной — фото: два мальчика, один постарше, один младше. Улыбаются в камеру. Фото старое, потрёпанное по краям. На столе — медицинский журнал, открытый на странице о швах. На левой руке хирурга — тонкий шрам, видимый через край перчатки. Тонкий, аккуратный, как от скальпеля. Сам себе зашил? Или тренировался на себе?