Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 95)

Так было нельзя, Версо. Ты должен был оставить это мне. Это была моя вина, и мне было отвечать за нее. Ведь это я погубила Клаудио.

Как просто я видела тогда мир… В своей неистовой любви и слепом эгоизме я была уверена, что непременно сделаю его счастливым, воздам ему за все его жизненные неурядицы, пусть лишь согласится принять мою любовь.

Я слишком привыкла быть твоей сестрой, Версо, а не самой собою. Во всем полагаться на тебя и твои решения. Я совершила страшную ошибку в тот вечер. Я не должна была отпускать Клаудио, пока мы всё не обсудили бы на месте. Вместо того чтобы сидеть и реветь в спальне, я должна была молотить в дверь и вопить, пока ты не услышал бы меня сквозь толщу своего глухого упрямства. И тебя я тоже не должна была никуда отпускать. Но мне так верилось тогда, что ты уходишь к нему… Поговорить, разобраться по-мужски, как он говорил. Только ничего уже не исправить.

Клаудио навсегда останется со мной, как и вина перед ним. Мне теперь трудно отпускать от себя Пеппо. Сейчас я стала замечать, как он похож на отца. Ему всего три года, а он уже иногда улыбается одним уголком рта, так, что я вздрагиваю. Но с этим придется совладать. Еще недавно мне безумно хотелось спросить тебя, почему лейтенанта Орсо арестовали именно тогда, ни днем раньше или позже. Порой мне закрадывается страшная мысль, что здесь тоже замешан ты… Но я не буду об этом спрашивать. Я не готова услышать ответ, который не смогу простить. Ты мой брат и всегда им останешься. В прошлом ничего уже не изменить, и я не хочу всю жизнь тебя ненавидеть.

А теперь о главном, Версо. Ты не увезешь с собой Флейту. Ты не вправе. Она не твоя. Флейта принадлежала нашему Клану веками, и не тебе распоряжаться ею. В нашем поколении не нашлось Кормчего. Значит, он найдется в другом. Тебе же нельзя быть ее хранителем. Ты несколько раз применил флейту сгоряча, и случилось немало несчастий. То же самое сделала и я. Мы недостойны ее, Версо. Мы для нее слабы.

Я не знаю, известно ли о флейте кому-то еще, кроме нас. Этого ты тоже мне не сказал. Но я помню теперь, каким ты был той осенью. Как вглядывался в каждого встречного, как вздрагивал от резких шумов, как прятал меня за дверьми и замками. Как ты захворал легочным недугом, но не позволял мне и заикаться о враче. Ты опасался любого человека в медицинской мантии.

А еще ты не хотел говорить о Лауро. Никогда, как я ни расспрашивала тебя. Только темнел лицом и отворачивался, бормоча что-то об оспе. Лауро Бениньо жив, верно? Это его ты так боялся. Это он преследовал нас. Я поняла это еще тогда, когда слышала твои молитвы. Ты ни разу не упомянул его. Зато часто просил защиты от волка в личине агнца.

Ох, Версо… Отчего ты всегда считал меня глухой дурой? Ведь я и прежде знала, что у Лауро камень за пазухой. Стоило папе Доменико хоть за что-то выбранить тебя, как он тут же кидался в отцовский кабинет, преданно смотрел ему в глаза и только что хвостом повилять не мог. Он каждую минуту выпрашивал любовь отца… Я всего раз сказала тебе об этом, а ты не разговаривал потом со мной двадцать семь дней. Я считала.

Но все это в прошлом, сейчас важно другое: Флейту нужно сохранить. Это единственное, что мы можем сделать ради Клана. А потому я прошу тебя: будь благоразумен. Раздели ее на три части, одну оставь себе. Две же отдай мне. Пеппо тоже член Клана и имеет право на его Наследие. Лучше, чтобы никто из нас не смог воспользоваться ею. Кто знает, какие еще ошибки мы совершим? Да и от чужих рук она будет сохраннее. Когда Пеппо станет взрослым, мы втроем решим, что делать дальше.

Жермано я ничего не расскажу. Пусть он по-прежнему считает, что взял в жены вдову. Сейчас, когда я знаю, как все было на деле, я еще больше благодарна ему. Это самый добрый человек из всех, кого дарила мне жизнь. Я сделаю все, чтоб он никогда не пожалел о своем благородстве.

Пеппо я расскажу об отце. Он непременно спросит. Ведь все в деревне знают, что он приемный сын Жермано. Он вправе знать о Клаудио Орсо, как и тот вправе, чтоб сын знал о нем. Но мне страшно. И я рада, что у меня есть время на принятие этого решения.

Какое длинное выходит письмо. Я все еще по привычке могу часами разговаривать с тобой. Приезжай, Версо. Дай попрощаться с тобой. И прошу, береги себя, мой сумасшедший брат.

Всегда твоя

Фрида».

Бениньо дочитал, любовно складывая письмо.

— Вот так-то… — задумчиво промолвил он. — Какая странная штука судьба… Я по сей день не знаю, как письмо попало к Орсо, но мне несказанно повезло, что это не случилось раньше. Я позаботился, чтобы во Флоренции было не найти моих следов. Припугнул служку в церковном приходе, дал пару взяток в ратуше, чтобы и документы об усыновлении, и завещание ненароком затерялись, убрал из семейной галереи свой портрет. А улика была тут, в двух шагах.

Пеппо сидел все так же неподвижно, только у самого рта вздрагивал какой-то мускул.

— Я вам не верю, — ровно проговорил он после долгой паузы.

Но врач только усмехнулся:

— Веришь, веришь… Потому что знаешь: мне уже незачем лгать. Время лжи прошло. Что ж, Орсо трудно пришлось в жизни, и твою смерть принять ему тоже будет нелегко. Слишком поздно он тебя обрел. Но… у него есть Годелот. И он заменит полковнику сына, я уверен. Ведь тебя он совсем не знает, ты просто набросок, зарисовка с покойной Фриды. А Годелот — реальный и важный для него человек. У Орсо ведь уже был выбор. Убить Лотте одним ударом и броситься к тебе на выручку. Но нет. Он предпочел оглушить парня, не убивая его, зато ставя под угрозу свою главную цель. Уже тогда он выбрал его. Не тебя.

По лицу Пеппо прошла волна. Исказились губы, вздрогнул подбородок, крылья носа, брови. Бениньо жадно следил за этой внутренней борьбой, не отрывая взгляда. А оружейник холодно произнес:

— Не пытайтесь равнять меня с собой, доктор. Я тот, кто я есть, и никому ничего доказывать не стану. Мне хватает того отца, чье имя я ношу. А Лотте… он всегда был лучше меня. И если из нас двоих кто-то выбрал его — это хороший выбор.

Бениньо долго молчал, вновь пристально и задумчиво оглядывая лицо Пеппо, будто все еще не находя в нем чего-то важного, что упускал ранее. А потом отошел к столу, вынимая из-под плаща потертый кожаный чехол и развязывая шнуры. В свете фонаря тускло блеснула сталь — в чехле оказался хирургический набор. Врач кропотливо перебрал ланцеты, кожнолоскутные резцы, лезвия для иссечения плоти. Выбрал одно, узкое и тонкое, и сжал филигранную рукоять в ладони, будто отогревая. Обернулся к Пеппо и сообщил ему ровно и деловито:

— Что ж, ты прав. Каждый есть тот, кто он есть. Порядок восстановлен, и дальше тянуть незачем. Мы и так порядком увлеклись. Скоро рассвет. Сразу оговорюсь, я не сторонник драм из рыцарских романов. Никаких кинжалов в груди. Я безболезненно отворю тебе шейную артерию. Ты угаснешь быстро, ничего не почувствовав. Тело утром подберут рыбаки. Все деньги, бывшие при тебе, на месте. Тебя похоронят по-христиански.

— Благодарю, — безразлично отозвался оружейник. — А что это за посудина, на которую вы меня затащили? Что это не «Бонито», я понял почти сразу. Здесь слишком тихо.

— О, это старый корабль, гниющий около мыса уже черт знает с каких пор. Я лишь нанял каких-то бродяг, чтобы они установили сходни, которые и сбросил в море, пока ты был без сознания. Правда, неугомонный Орсо и тут попытался все испортить. Поставил на берегу своего очередного холуя. А тот, не будь дурак, заметил сходни, о чем-то догадался и учинил засаду. Это он выскочил нам навстречу, когда мы поднялись на борт. Правда, он не ожидал, что я буду вооружен. Но у полковника нашелся великолепный пистоль, уже заряженный и с заведенным замком. Отвратительное было зрелище…

Вся история с «Бонито» была лишь для отвода глаз. Я понятия не имею, кто там в капитанах, и они тоже ничего обо мне не слышали. Я просто выбрал суденышко, отчаливающее от нужного мне берега в подходящее время. Для правдоподобности.

Доктор подошел к Пеппо и распахнул на нем ворот камзола.

— Все вообще сложилось как по нотам, — неторопливо пояснил он. — Думаю, в этом-то и беда полковника: он военный и предпочитает четкий план. Я же сторонник импровизации.

Некоторое время назад я посылал Лотте в провинцию с деликатным поручением. Видишь ли, у меня нет армии помощников и осведомителей, как у полковника. И нередко мне самому приходилось брать на себя всю работу. Но я почти всегда был при герцогине, а потому придумал простой и изящный выход. Если мне нужно было куда-то отлучиться, я брал ее сиятельство с собой, объясняя все нуждами ее лечения. Герцогиня весьма тосковала взаперти и всегда охотно выезжала на день-другой. Мы поселялись в гостинице должного уровня, и я разводил бурную деятельность. Иногда приглашал к синьоре других врачей, иногда проводил какие-то процедуры. В нужное же мне время я подпаивал герцогиню опиумом и, покуда та мирно почивала, улаживал свои дела. В таком обществе я всегда был окружен почетом и не вызывал никаких подозрений.