Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 97)

Подросток крепче прижал ладони к глазам. Пальцы омерзительно пахли волглым мхом. «Почему пол до сих пор не горит?» — впервые мелькнула связная мысль. Каюта мала, она уже должна полыхать, как соломенный стог. Пол сырой… Недаром он весь замшел.

В спасительной, привычной, надежной тьме мысли вдруг выстроились в упорядоченные цепочки и устремились вперед. Пеппо вдохнул, стискивая зубы, оторвал от полы камзола лоскут и завязал глаза. Рывком поднялся на ноги, подхватил ножку от стола и ринулся к стене.

Он бил толстым обломком во взвизгивающее, хрипящее, щелкающее дерево, то прибивая занимавшийся пламенем край одежды, то отшатываясь от столбов огнедышащего жара. Он метался от стены к стене, в исступлении колотя в доски. Голова кружилась, и Пеппо знал: воздуха остается все меньше. Еще несколько вдохов — и он потеряет сознание, чтобы больше никогда не очнуться.

Ну же, еще! Стены выли и стонали под ударами, рассыпались снопы искр. И наконец, когда юноша уже не понимал, где он и сколько стен в этом страшном безвыходном лабиринте, деревянный обломок с грохотом пробил в переборке дыру, вылетая наружу. Из пробоины отчего-то тоже потянуло дымом, а огонь за спиной радостно взметнулся, хлебнув сквозняка. Пеппо зарычал и остервенело ударил в стену плечом, снова и снова, чувствуя, как та неохотно поддается. Удар за ударом выбивал из переборки куски досок, а из легких — остатки воздуха.

И вдруг дряхлое дерево надсадно каркнуло и с треском обвалилось вперед.

Пеппо рухнул на щелястый пол, вскочил, стряхивая жгучую россыпь мелких угольков, а над головой по-прежнему что-то трещало, щелкало и рушилось залпами раскаленной картечи: огонь поднимался вверх, пожирая просушенный ветрами корпус старого судна. Оружейник метнулся вперед, наткнулся на стену и замер, лихорадочно пытаясь сориентироваться. Он был в узком коридоре. Куда бежать? Вперед или назад? Балки над головой угрожающе скрипят — они могут обрушиться в любой момент. Справа доносится ровный жар, а слева огненный ветер шевелит волосы. Там сквозняк. Но выход ли это?.. Пеппо никогда прежде не бывал на судах и совершенно не знал их устройства. А время уходило.

Что-то звонко щелкнуло сбоку, обдавая оружейника роем жгучих искр, и он инстинктивно рванулся в сторону, снова ударяясь обо что-то. Похоже, выбора не было. Пеппо ощутил, как сердце колотится все быстрее, а в животе сжимается ледяная спираль. А потом выдохнул и одним движением сорвал с глаз повязку. Снова огненный кнут хлестнул по векам, обжигая и поднимая внутри волну парализующей паники. Будто рывком распахивая дверь, за которой таилось нечто ужасное, юноша резко огляделся: справа бушевали оранжевые космы, такие же, как над крышей их дома. Что-то валилось с потолка, выбрасывая снопы ярких точек. Слева полыхали стена и часть потолка, а дальше сумрачно и призывно чернела тьма, в которой смутно угадывались какие-то полосы.

И Пеппо ринулся навстречу тьме, словно в объятия верного друга. Налетел на первую полосу, споткнулся, едва не упав, и вдруг понял: это ступеньки. Лестница вела вверх, где тоже была ласковая тьма, лишь полинявшая и озаряемая багровыми сполохами. Подросток устремился вверх, отсчитывая ступени, стараясь не смотреть вниз и боясь потерять равновесие. Нестерпимо хотелось снова зажмуриться, но он не давал воли этой тяге. Край люка ощерился выщербленным порогом, и Пеппо выбрался на палубу.

Там было темно… светло… холодно… ярко… страшно… Влажный ветер ударил в лицо, взметнув волосы и завихрив вокруг мириады искр. Вся носовая часть корабля провалилась и была охвачена огнем, палуба, промокшая от недавнего дождя, пока держалась. Накренившаяся тлеющая мачта прерывистой багровой полосой впивалась в черное небо.

Но Пеппо было не до этой грозной красоты. Он мчался по гнилой трещащей палубе к борту, перепрыгивая через оскалы провалов, уворачиваясь от искр, будто от летящих пуль. Впереди глухо ворчала тьма, обещая укрыть беглеца от беспощадного света и злобных сияющих лоскутов.

Мыс… С какой он стороны? Прыгнув с борта на камни, он непременно разобьется. Еще десять шагов… Плеск воды… Черное… оранжевое… черное… Еще восемь… Пять… Ярко… Темно… Страшно. Господи, как страшно!.. Нога запнулась о борт, Пеппо неловко взмахнул руками и бросился в бездну, с плеском уходя под воду.

…Над морем занимался рассвет. Рыбаки, сгрудившиеся стайкой у вытащенных лодок, жестикулировали, орали и тыкали пальцами в полыхающий у каменистого мыса заброшенный корабль. Увлеченные небывалым зрелищем, они не заметили, как чахлые волны, уволакиваемые отливом, лениво пнули к прибрежным валунам человеческую фигуру.

Глава 30. Не отогреть

Доктор Бениньо остановился у канала и тяжело оперся о причальный столб. Брезгливо сплюнул — похоже, с двумя зубами придется распрощаться… Да что там зубы. Все тело ныло так, словно его пропустили сквозь маслобойню. Дрожали усталые ноги, кровь из глубокой царапины на лбу то и дело попадала в глаз, отчего тот жег и слезился, а слипшиеся ресницы казались деревянной стружкой. Ему повезло, если целы ребра.

Надо же… В его непростой биографии насчитывалось немало опасных моментов, а временами он и вовсе ходил по самой кромке, но ему еще никогда не доводилось бывать избитым. Вдобавок в драке он основательно изорвал камзол и обронил кошель, и теперь даже лодку нанять не на что. Врач усмехнулся, а потом зашелся глухим смехом, машинально хватаясь за ребра. Черт подери, какая все это ерунда! Флейта, бесценная Флейта лежит за пазухой. Больше двадцати лет он гнался за ней. Мечтал о ней и грезил ею. Ради нее грыз глотки и шел по телам. И вот эта нескончаемая извилистая тропа окончилась, приведя его к цели сквозь столько битв и столько страшных минут, когда он готов был опустить руки.

Врач оборвал смех, надсадно закашлявшись. Голова кружилась, то ли от дыма, то ли от счастья. А где-то в темном углу души, съежившись, подрагивало какое-то гадостное чувство. Искать ему имя Бениньо не собирался, но знал, что оно родилось под крики, несущиеся ему в спину из запертой пылающей каюты, когда он опрометью мчался вверх по скрипучему трапу, не чувствуя боли. Нельзя было доводить до этого. Все же нельзя, как ни ненавистен был ему нахальный и бесстрашный молодой зубоскал. Но он так и не успел понять, в какой момент выпустил из рук вожжи. Зачем так долго и мелочно рисовался перед Джузеппе. Так упивался сладкими минутами победы. И под конец подверг парня немыслимому испытанию. Ведь, в сущности, все, над кем он стремился одержать верх, давно лежали в земле, а мальчик ни в чем не был виноват, кроме крови, текущей в его жилах и вовсе не им выбранной…

Бениньо еще раз сплюнул и пробормотал что-то досадливое. Это все Флейта. Она слишком долго скиталась, разделенная на куски, обездоленная, опозоренная. Она истосковалась по губам Кормчего, будто невеста, долго ждавшая нареченного с войны. Она сама просилась в руки, и он не смог ей отказать, хотя даже не знал, повиновалась ли ему в тот миг ее колдовская сила. И никогда уже не узнает.

Все. Хватит запоздалых драм. Случись все снова, он поступил бы точно так же. А значит, к черту прошлое, слишком много он сделал для будущего, ожидающего его. Теперь у его ног весь мир. И он сумеет то, чего не сумели дети Доменико. Он докажет, что все жертвы были не напрасны и теперь Флейта наконец в достойных руках. Он не станет удовлетворять свои мелкие прихоти, словно безумный царек. Он пойдет вперед, неся благо. Он начнет новую эру. Он превзойдет всех Гамальяно с их интригами и темными делами. Он искупит прежние грехи.

И начнет с того, что отправится в Сан-Марко, в ставший родным особняк, где поставит на ноги свою многолетнюю пациентку, даже словом не упрекнув за предательство и не взяв ни гроша в награду.

Бениньо отер лоб, переводя дыхание от боли в ребрах, и захромал вдоль канала.

Свеча зашипела, выбросив столбик дыма, и Годелот вздрогнул, будто проснувшись. Только сейчас он заметил, что за окном светает. Вздохнул, распрямляя ноющую спину и резко отирая лицо ладонями.

Вот и все. Эта безумная история окончена. Он жив. Он может хоть прямо сейчас встать, открыто отправиться в точно указанное место и увидеться с другом, ни от кого не скрываясь. У него есть деньги и место в полку. Его вывихнутая жизнь вдруг немыслимым чудом сама встала на место. Но он не мог вспомнить, когда еще у него было так погано на душе…

Полковника больше не было. Его всезнающего и вездесущего врага. Его защитника и учителя. Человека, к которому он был так чудовищно несправедлив и так невыносимо поздно об этом узнал. У которого даже прощения толком попросить не успел. Да и кому они нужны, эти неуклюжие извинения? Разве они могут вернуть человека, спокойно и безучастно глядящего сейчас в потолок мучительно знакомыми глазами?..

А доктор? Доктор… Мудрый, искренний, безупречный. Кто же так страшно, так непростительно ошибался в нем? Полковник или сам Годелот? Как теперь узнать?

Шотландец тоскливо выругался и ударил кулаком в стену. Сколько галиматьи он наворотил! Сколько совершил ошибок! А теперь только и остается, что давиться колючими комьями бессилия. И хуже всего, что ему предстоит поглядеть Пеппо в глаза. Рассказать ему все до последнего слова. А потом добавить: я виноват. Я сделал все, чтобы твой отец погиб. Чтобы ты стал еще более одинок, чем прежде. Ну и, наверное, напоследок придется сказать: «Прости»… Или «Мне очень жаль». Что-то совершенно идиотское и издевательски-банальное, отчего Пеппо захочется лишь плюнуть ему в лицо.