Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 94)
И тут, представь, я замечаю, что отец Руджеро брал у герцогини ключ от тайника. Тайника, к которому имел доступ только он один. И я понял: он у самой цели. Он точно знает, где искать недостающие части, и сегодня же ночью он станет новым хозяином Флейты. Это было ужасно. Но время шло на минуты, шансы таяли, и я не мог разработать толковый план. Пришлось снова принимать решение на месте.
Просто ждать итогов я не мог. Даже брат Ачиль не сладил с тобой, а Руджеро и в подметки не годился этому вурдалаку. Ты мог снова ускользнуть, и все пришлось бы начинать сначала. Предупредить полковника я тоже не мог — не забывай, я должен был оставаться в стороне. И я послал к тебе Лотте. Я ведь знал, что Орсо следит за ним. Попав же в клещи меж полковником и монахом, ты был бы обречен. Как потом отнять Флейту у победителя — об этом я не думал. Пусть лишь она вновь станет целой.
Но в спешно скроенных планах всегда что-то идет наперекосяк. Руджеро погиб, а Лотте оказался за решеткой, обвиненный в его смерти. Но ужаснее всего была твоя гибель. Кто мог знать, где теперь оставшиеся Трети? Сгинули вместе с тобой? Переданы кому-то? Или ты успел их перепрятать? Все было зря, и все предстояло начинать сначала.
Это были дни непрерывного страха и нескончаемых сюрпризов. Так, придя к Годелоту в надежде на хоть какие-то новости, я вдруг получил от него украденную монахом Треть. Лотте… Он оказался расторопнее всех. Однако его состояние было ужасно. Ты понятия не имеешь, волчонок, как он терзался по тебе. Ручаюсь, ты не стоишь таких мук.
Но худо было не это. Оказавшись в безвыходной ситуации, даже лучшие из нас вынуждены обороняться. Я всерьез обеспокоился, что Лотте в порыве отчаяния разоткровенничается с полковником и расскажет тому о наших с ним общих секретах. Право, это было одно из самых сложных решений, но я не видел другого выхода и принес Годелоту настой болиголова под видом лекарства. Все сошло бы за холеру, а ее несложно подцепить в помоях канала. Но полковник что-то заподозрил и все сорвал, отобрав флакон у Лотте, когда тот не принял еще и половины дозы.
На Орсо вообще было жутко смотреть. Черный как ночь, злобный и раздавленный. Несколько страшных дней я был уверен, что все пропало. Но потом события понеслись кувырком.
Чертов полковник вдруг отбросил всякую осторожность и настроил против меня герцогиню. Та уже знала о смерти Руджеро, и это лишило ее самообладания. Она вызвала меня к себе, назвала предателем и велела убираться. Признаюсь, в тот момент мне стало не до Флейты. Орсо разоблачил меня, и, стоило мне лишиться покровительства синьоры, он наверняка разделался бы со мной уже ради того, чтобы отвести душу.
У меня оставался всего один шанс. Я должен был выманить за собой Лотте. Я знал, что мальчик дорог Орсо. Уведя Годелота из-под защиты полковника, я мог диктовать ему свои условия.
Я спешил, как мог. Поднял смуту в отряде, рассказав, что Орсо переложил на Годелота совершенное им убийство и теперь парню грозит казнь без суда. Солдаты часто народ недалекий, но за своих стоят горой.
Дюваль не слишком поверил мне, этот лис хитрее всех, но Морит был в ужасе, а Клименте… Он давно знает полковника. И, подозреваю, лучше всех осведомлен, на что тот способен. Он долго хмурился, молчал, а потом обещал мне, что поможет нам бежать, но не причинит командиру вреда. Именно Морит с Клименте в ночь побега сняли часового, охранявшего карцер. Бедняга капитан, хоть был не лыком шит, никак не предвидел измены.
В том, что Годелота легко будет подбить на побег, я не сомневался. Я сам сказал ему о грозящей ему казни, терять ему было нечего. И вот тут случилось самое главное: Лотте потребовал, чтобы мы взяли с собой третьего. Тебя. Клянусь, Пеппо, я сам не знаю, как не рухнул в тот момент без чувств. А ведь нужно было продолжать игру и делать вид, что мне нет до тебя дела, хотя все нутро заходилось ликованием.
Сколько волнений, сколько отчаяния, сколько метаний! А ты был жив. Снова вышел сухим из воды, причем на этот раз почти буквально. Но я не знал, где тебя искать. Не мог спросить Лотте. Не мог даже проследить за посыльным с запиской. У меня не было ни единой души, на которую можно было бы положиться. Оставалось ждать и уповать на удачу.
И она улыбнулась мне. Ты пришел. Господи, как я испугался, когда Орсо появился на берегу! Я не ждал его так рано. И я знал, что Лотте не справился бы с ним врукопашную. Стоило ему ранить меня, и все оказалось бы напрасным.
Но Лотте не подвел. Он сумел отвлечь полковника, завязалась схватка, а у меня хватило времени обшарить полковничий камзол. Я искал пистоль. Боялся, что Орсо выпалит мне в спину, пока я не скроюсь за складами. А нашел… Господи, Пеппо, ты не поверишь мне! Я нашел последнюю Треть! Ту самую, насчет которой у меня были лишь догадки и надежды! А он, оказывается, нашел ее! Ах, полковник, чертов хитрец!
Бениньо выкрикнул эти слова, вновь ударяя ладонью по столу, но на сей раз это было не прежнее смятение. В голосе доктора звучало искрящееся веселье победителя, теперь готового восхищаться каждым из своих незадачливых соперников и от души сочувствовать им. А Пеппо ощутил, как вдоль спины прошла влажная дрожь.
— Вы оставили их там? На берегу? — тихо спросил он.
— Да, — коротко отозвался доктор. — Орсо задержал Лотте, и это оказалось весьма кстати. Нам с тобой ни к чему лишние свидетели в нашем… семейном деле.
— Вы оставили Лотте наедине с полковником. С человеком, проигравшим игру стольких лет… — медленно повторил Пеппо.
Бениньо запнулся.
— О, ты об этом… Не беспокойся. Орсо на свой лад справедлив. Едва ли он станет мстить Лотте за поражение. — Врач помолчал, а потом снова приблизился к Пеппо, наклоняясь к нему и обдавая легким запахом вина. — Ох уж эти отцы, верно? Они так непоследовательны. Вечно не могут определиться между родным сыном и приемным. Выбрать между кровью и чернилами.
Пеппо вжался в спинку кресла, будто отстраняясь от хищника.
— Вы пьяны, — пробормотал он, — уже заговариваетесь. При чем тут мой отец?..
А Бениньо вдруг негромко рассмеялся:
— От такого вина не пьянеют, друг мой. Оно не для этого предназначено. Просто ты слишком мало знаешь о себе. Бедняжка Фредерика… Я ведь сказал тебе, что она была неразборчива, а ты обиделся. Зря… Ведь ты и есть пащенок. Бастард, прижитый Фридой от молодого военного. Испанского офицера. Знаешь, как его звали?
Лицо Пеппо окаменело, и он произнес, не повышая голоса:
— Моего отца звали Жермано Ремиджи. Сам полковник сказал мне об этом. А вы… Вы еще не то скажете, чтобы втоптать меня в грязь.
Он сделал паузу, а потом, прислушавшись к дыханию врача, поднял голову. Ощутил легкое жжение чужого взгляда в мертвых зрачках, словно прикосновение к застарелому рубцу.
— Давайте. Продолжайте, — так же тихо проговорил он, — ищите, чем еще меня ранить. Вы же никогда не посмели бы этого, будь я свободен. Вы меня боитесь. Даже сейчас. Ваш страх сам собой потрескивает в воздухе.
Бениньо склонился ниже:
— Я не умею слышать страх. Зато я могу видеть боль. И я вижу, что тебе больно. Несмотря на всю твою браваду, твои ядовитые выпады, твое самообладание. Тебе так больно, что впору сжаться в комок и завыть. Именно поэтому ты мне не веришь. Ты привык к старым шрамам своих прежних потерь. И тебе невыносимо допустить, что все эти годы у тебя был отец. Влиятельный и весьма небедный человек. Но буду справедлив: едва ли он знал о вашем родстве. Я и сам узнал совсем недавно.
Пеппо не ответил, только губы вздрогнули, а во рту появился металлический привкус крови. Только круглый дурак поверил бы стоящему перед ним чудовищу с мягким голосом и такими же мягкими ладонями. А в памяти уже всплывала ночь в развалинах крепости, жар фонаря, приблизившегося к самому лицу, хриплый вдох полковника. «Лестница правее, ты разобьешься!»
А Бениньо меж тем шагнул назад, и что-то сухо зашелестело.
— Что ж, ты не обязан верить мне, Пеппо, — произнес он почти сочувствующе, — но, возможно, поверишь матери. Это ее письмо. Я нашел его вместе с Третью в камзоле полковника. Клянусь, я был поражен. В первый миг даже подумал, что и сам не верю. Но, знаешь… я недооценивал Фредерику. Она была намного сильнее Саверио.
Врач еще чем-то пошелестел и откашлялся…