Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 80)

— Кого и за что вы убили на палубе? — ровно спросил он.

В ответ сначала донеслось лишь молчание, а потом Голос промолвил с ласковым назиданием:

— Не слишком умно походя называть человека убийцей.

— Ну-у, — протянул подросток, — ожидать учтивости от связанного вами человека немногим умнее. Я помню ваш крик перед самым выстрелом. «О боже!» Мне он сразу показался странным. Вы крикнули так, словно на вас прямо из бельевого сундука выскочила крыса.

Голос усмехнулся без всякого раздражения:

— Верно. Я, оказывается, чертовски отвык быть откровенным. Вот что делает с людьми одиночество…

Пеппо оскалился:

— Не стесняйтесь. Я охотно выслушаю вас. У меня уже есть опыт. Тем более что у нас с вами столько общего.

Голос помолчал, а потом промолвил с легким любопытством:

— Забавно… Я никак не могу уяснить границ твоих возможностей. Ты порой пугаешь меня. Сделай милость, объясни, откуда ты знаешь о нашей… общности.

Пеппо расхохотался:

— Господи, сударь, да это проще простого! Мы ведь с вами оба воры. Почитайте, братья по ремеслу.

Голос дрогнул отчетливым смешком:

— Я уже и вор? Недурно.

— Ну а кто же вы? — слегка повел плечами юноша. — У меня во внутреннем кармане камзола была одна очень дорогая мне и памятная вещица. Правда, мой портной так расположил карман, что она вреза́лась в ребра при каждом вдохе. А сейчас я примотан к спинке этого стула — и не чувствую для ребер никакого неудобства. Не иначе в том самом кармане кто-то пошарил.

Голос сделал паузу и вдруг тоже громко и от души рассмеялся:

— Черт возьми! Друг мой, похоже, я веду себя по-ребячески. С тобой куда проще быть честным. Но в одном ты ошибаешься. Я никогда и ничего не крал. Даже яблок из соседского сада. Мои почтенные родители были довольно скучными людьми и воспитали меня в глубоком уважении к чужому имуществу. — Вдруг шутливая нотка в Голосе истаяла. — Однако в своей честности я привык рассчитывать на взаимность. А меж тем много лет назад меня самого обокрали. И лучшие полжизни, когда люди заводят семью, растят детей или совершают подвиги, я потратил на поиски вора. Я уже почти разуверился в справедливости того торгаша, что заседает на небесах. Но, не скрою, я ошибался в нем. Он не слишком расторопен, но зато отменно аккуратен в долговых расписках. Оба моих должника явились ко мне одновременно. Один уже заплатил по счету. Дело за тобой.

Пеппо скривился:

— Полжизни? Сдается, половину вашей жизни назад я еще и на свет не родился. Когда ж это я успел вас обидеть?

Послышался звук двух шагов, и за подбородок юноши взялись пальцы, такие же бережные, как прежде.

— Не паясничай, Джузеппе, — мягко посоветовал Голос. — Я знаю, ты мнишь себя неуязвимым. Тебя уже не раз брали за горло, но тебе всегда удавалось вывернуться. Однако дело вовсе не в твоей особой удаче. Просто все прочие, тянущие руки за Наследием, не имели на него прав, потому и не могли тебя настичь. Но я — иное дело. Я — единственный наследник и последний Кормчий. И флейта сама пришла ко мне после всех своих скитаний. Ты думаешь, ее прежде не пытались украсть? Сотни раз. Но она всегда находит своего Кормчего. И меня она нашла, когда пришел срок. — Он помолчал, а потом добавил с каким-то почти болезненным удовлетворением: — А ты и не удивлен вовсе. Ты знал о Флейте, не отрицай… И не нужно разыгрывать случайную жертву чужой игры.

В интонациях говорившего вдруг прозвучал горячий надрыв, а Пеппо ощутил, как внутри затлевает никогда прежде не посещавшее его чувство.

— Так она теперь целая? — тихо спросил он. Запнулся на миг и вдруг отрезал: — Возьмите ее в руку.

— Что?

— Возьмите Флейту в руку. — Пеппо облизнул губы, все еще неуверенный, что не несет бессмыслицу. — И скажите, какая она.

В Голос же прокралась улыбка:

— Мне не нужно даже брать ее в руки. Я знаю на ощупь каждую ее линию. Она гладкая… прохладная… обманчиво хрупкая… невыразимо совершенная… Тебе не понять.

Лицо Пеппо вспыхнуло:

— Это вам не понять ее! Вы говорите о ней, как о хорошо выделанной деревяшке из лавки редкостей. А в моих руках она другая. Она теплая, ласковая, как девичья ладонь. Она живая. Потому что я — последний Гамальяно, и ее законный хозяин — я!

Он ждал ответного выпада, быть может издевки, а может, даже пощечины. Но по щеке снова прошлись бережные пальцы.

— Черт подери… — устало пробормотал Голос, а потом совсем неподалеку что-то заскрипело: похититель сел. Некоторое время он молчал, и Пеппо чувствовал, как задумчивый взгляд блуждает по его лицу А потом Голос заговорил иначе, сухо и ровно: — Вот что, Джузеппе. Я поступил до отвращения глупо, затеяв этот разговор. Нужно было закончить все раньше и не устраивать спектакля. Но мне отчего-то безумно захотелось узнать тебя. Я так долго тебя преследовал, метался от изнуряющей ненависти до вины. Я столько лет думал, что тебя больше нет… Но я узнал тебя сразу же, едва взглянув на тебя там, в Гуэрче. Ты танцевал на площади. Юный, азартный, беззаботный…

Мне никогда не забыть этого мига. Годы одиночества и потерь, годы ненависти пополам с самопожиранием… И вдруг ты… И вся моя утраченная семья словно взглянула на меня со старых портретов. Ожили, протянули руки, улыбнулись… Меня в одночасье отшвырнуло на десятилетия назад. И до боли захотелось, чтобы все это оказалось одним сплошным жутким сном. Сердце зашлось, до того потянуло рвануться к тебе. Посмотреть в твое лицо вблизи. Обнять их всех в тебе одном. Вырвать тебя из нужды, вернуть тебе все, чего ты был лишен…

К счастью, это было короткое помрачение. Я слишком далеко зашел. И пытаясь что-то изменить, я лишь возненавидел бы тебя еще яростнее за свою собственную слабость. Нет, пащенок. Никогда и ни в чем нельзя застревать на полпути. Жизнь все расставляет по местам. Я — последний из Клана. У Гамальяно не осталось иных наследников. Ты лишь ошибка, случайность, плод неразборчивости, прижитый в минуту похоти. А подобные очистки, даже с примесью благородной крови, не могут быть наследниками, как кожуре яблока, даже со срезом мякоти, все равно место в мусорной куче.

Пеппо, молча слушавший повествование Голоса, усмехнулся:

— Черт подери, да вы сущий поэт! Не угодно ли развязать мне руки и повторить последние две фразы?

А Голос холодно и спокойно отсек:

— Джузеппе, не мни, что мы на дуэли. Пора заканчивать этот фарс. Флейта у меня. Через двадцать лет она, наконец, у меня. А потому выяснять с тобой отношения мне совершенно ни к чему, даже если тебе хочется счесть меня трусом.

Пеппо не ответил на этот выпад. Он лишь медленно произнес:

— Вот оно что… На три куска одного пирога нас, оказывается, было четверо. Я и не догадывался о вашем существовании. — Он сжал слегка побелевшие губы. — Так зачем же на берегу вы представились мне как доктор Бениньо? Уж не стеснялись бы, раз мы с вами родня.

Голос мягко усмехнулся:

— А я все гадал, узнаешь ли ты меня. Глупо. Конечно, ты узнал. Пеппо…

Врач произнес это имя, словно пробуя на вкус, и замолчал. Юноша снова чувствовал, как взгляд блуждает по его лицу, будто растерянный и обессилевший путник, бесцельно бродящий неверными шагами. Ему захотелось резко дернуть головой и отогнать этот взгляд, как насекомое. Но он не шевелился, решив выдержать его наперекор содроганию.

— Я-то, быть может, и пащенок, но кровь остается кровью. А кто такой вы? И с какой стати так гордо называете себя моим именем, столько лет прячась под чужим? У вас свое-то есть?

Доктор издал глуховатый смешок:

— Я никогда не прятался под чужими именами, Пеппо. И разница между тобой и мной в том, что мое появление в роду Гамальяно — их собственная воля. Я годами пытался заслужить эту честь. Твой дед сам назвал меня своим сыном, хотя, видит бог, у него был выбор. А значит, его Наследие — мое право. Моя справедливость. Моя гордость. И не тебе цеплять венец мученика на свою бестолковую мошенническую голову, бастард.

А привязанный к креслу мальчишка вдруг задумчиво улыбнулся:

— Стало быть, наследник — вы. А я лишь досадная случайность. Так отчего же вы так боитесь меня? Или опасаетесь, что дедушка оплошал с выбором?

Бениньо ответил не сразу, только губы вдруг дернулись гримасой брезгливости. А потом проговорил со сдерживаемой больной яростью:

— Не смей. Не смей даже поганить своим языком имя Доменико Гамальяно. Он был убийцей моего отца. И моим богом. Я любил его так, что порой ужасался этой любви. Она изнуряла меня, причиняла мне адские муки. И она строила, создавала меня, как башню, камень за камнем. Мой синьор был добр, благороден, щедр. Он был безупречен, всесилен, всемогущ. Он подобрал меня, облезлого помойного котенка, и привел в свой дом. И кусок мне в миску клали вкуснее, чем своему, породистому. И ленты на шею повязывали красивей. И ласкали меня нежней. И за это я любил моего синьора так яростно, что порой мне казалось, что я ненавижу его. За любовь, которая выжигала меня изнутри. И которой все равно не хватало, чтоб воздать сполна за его доброту. И я жил лишь этой любовью, постоянным иссушающим желанием быть достойным моего бога… Это было чудесное время, Пеппо. Время, когда мир казался мне прекрасным, судьба — справедливой, а моя семья — вечной и незыблемой.

Врач взметнулся со стула и, склонившись над Пеппо, схватил его за плечи.