Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 79)

— Ошибаетесь, полковник. Третья тоже неподалеку от прочих. — Он сглотнул едкий ком. — Я не знаю, отчего Господу не спалось в ночь гибели отца Руджеро. Но Пеппо пережил ту ночь. Если бы все прошло как надо, сегодня он покинул бы Венецию вместе с доктором. И я до сих пор надеюсь на то, что, несмотря на гибель доктора, Пеппо все же попал на борт «Бонито». Ну а если нет — хотя бы на то, что вы сгорите в аду. Надо же на что-то надеяться.

Он не знал, какой реакции ожидал от Орсо после этих слов. Но уж точно не кривой торжествующей улыбки:

— Нет, Мак-Рорк, это вы ошибаетесь. Ваш друг так и не пришел на ваш зов.

Годелот вздрогнул, вскидывая голову.

— Господи… — выдохнул он, уже почти не имея сил для тревоги или удивления. — Так вы… знали?

— Что Пеппо жив? — Орсо со свистом вбирал воздух, все еще усмехаясь. — Мак-Рорк, вы так и не научились главному правилу. Я все еще кажусь вам старым дураком. Конечно, я знал… Слишком высоки были ставки, чтобы просто полагаться на судьбу.

— То есть… вы следили за мной? — Подросток сам поморщился от этого дурацкого вопроса.

— Разумеется. Именно поэтому Пеппо и не получил вашего письма. Того самого, из которого я узнал о «Бонито». Не меняйтесь в лице. Морит не виноват. Вы были слишком заняты дверью, поэтому не обращали внимания на карцерное окно. А ведь оно прямо под потолком. И из окна оружейки напротив вы были как на ладони. Мне оставалось лишь почаще приглядывать за вами во время караулов вашего приятеля, на все прочие поставив почти незнакомых вам солдат из города, к которым вы не рискнули бы обращаться за помощью. Признаюсь, я ждал, что вы все равно что-нибудь выкинете, и специально расположил дежурства вашего вероятного сообщника так, чтобы они приходились на удобные мне часы.

— Вы просто дьявол… — прошептал Годелот, в изнеможении отирая лицо ладонями.

— Не впутывайте кого ни попадя. У дьявола была совсем другая роль. Однако я узнал о вашем плане и должен был помешать ему. Я прочел письмо, чем вызвал бурное негодование Морита, считавшего, что оно для невесты. Конечно, надежнее было бы просто сжечь его, но я позволил отнести письмо по адресу. Ведь теперь я знал ваш с доктором план, а если бы Морит сумел сообщить вам, что письмо попало ко мне, вы могли бы все переиграть и я лишился бы своего лучшего козыря. У траттории же, где поселился ваш друг, я поставил моего хорошего приятеля, карманника Мышонка Августо, с приказом запоминать любых посетителей, не мешая им, но перехватывать все письма для Джузеппе. Весь мой отряд он знает в лицо. Морита бы он не пропустил, уж поверьте. А посему, пока мы разводили на берегу драмы, ваш друг мирно ужинал в «Серой цапле», ни о чем не ведая. И если бы вы не влезли, куда вас не просили, я сам убил бы Бениньо, обе Трети были бы у меня и… и все бы пошло по-другому. — Орсо помолчал, а потом промолвил мягче: — Ну, что ж вы помертвели? Ночь кончится. Ступайте утром в Сан-Поло, повидайтесь. Не беспокойтесь, вы же видите, я вам уже не опасен. Вы слишком много пережили в последние недели. Вы заслуживаете горсть хороших новостей.

Но шотландец с опустошенным вздохом откинулся назад, опершись спиной о стену:

— У траттории стоял ваш шпион. Стало быть, вы знали, что Пеппо жив, задолго до письма. Полковник… Я не знаю, откуда вы всегда в курсе всего. Но я и не хочу этого знать. Сейчас мне важнее понять, почему вы так откровенны со мной. От этого чертовски не по себе.

Кондотьер отвел глаза от огня.

— Замените свечу, — устало пробормотал он, — она скоро погаснет… Не кривите душой, Мак-Рорк. Я военный, я повидал до чертовой бабушки ран. И я отлично знаю, что мое дело дрянь. И… черт бы все подрал, я сентиментально хочу исповедаться. Я столько тащил в себе целые годы. Нельзя все это нести еще и туда.

Годелот помнил приговор врача, но сейчас осознал, что не слишком верит ему. Орсо по-прежнему казался ему неуязвимым. А при этих словах он вдруг почувствовал, будто нечто холодное и тошнотворное запустило ему в самое нутро липкую гадкую руку. Он встал, зажигая новую свечу от догорающей и хмурясь, чтоб скрыть растерянность.

— Я позову священника, — проговорил он сухо и неуверенно. А Орсо вдруг протянул руку, охватывая запястье шотландца влажными пальцами с такой силой, что Годелот ощутил, как в кожу впивается твердая дуга кольца.

— Нет! — отрезал он, и голос сорвался. — Ни одна мразь в рясе не подойдет ко мне. Я хочу исповедаться вам, Мак-Рорк. Прошу, сделайте это для меня. Я знаю, я всегда был вам врагом. Но вы все равно остаетесь моим солдатом. Моим учеником. И лучшим другом моего сына.

Глава 27. Чернильные узы

Сначала очнулся затылок, заворчав глухой болью. Затем подкрались запахи. Все тот же лодочный деготь, сырая затхлость, плесень, мокрое дерево. Слегка покачивался пол — то ли сам по себе, то ли от недавнего удара. Что-то ритмично поскрипывало, жалобно и протяжно, будто от дряхлости и застарелой привычной боли.

Пеппо медленно вдохнул и попытался пошевелиться… Еще раз… Раздраженно рванулся всем телом, но оно не подчинилось. Зато в локти и голени впились тугие полосы веревок, ремень поперек груди перехватил дыхание, и юноша осознал, что привязан к жесткому деревянному креслу.

Он замер, судорожно разматывая назад цепь воспоминаний, но та бугрилась целым ворохом причудливо перепутанных узлов. Годелот… Он так и не появился на условленном месте, и доктор Бениньо, с подкупающей прямотой сообщивший Пеппо свое мнение о нем, собирался вернуться к складам. Потом был какой-то хаос. Бег по каменистому берегу, сапоги оскальзываются на гальке, скрипит деревянный настил. Потом этот надрывный крик. А затем прогремел выстрел. Это Пеппо помнил совершенно отчетливо, как и тяжкий грохот падающего к ногам тела.

Оружейник снова машинально рванул веревки, поморщившись от боли. Идиот… Он все же угодил в западню. Бездумно доверился незнакомому человеку, словно вчера выбрался из колыбели. И, похоже, влип всерьез. Доселе, даже попадая в переплет, он хотя бы оставался свободным. Знал, где он находится и кто его противник. Но где сейчас судно, покачивающееся под его ногами? В миле от Венеции? В ста милях? И кто тот, стрелявший? И что теперь с доктором?

Вопросы мерно бродили по кругу, как каторжники, скованные кольцевой цепью. Не обгоняя, не натыкаясь. Однообразные, безликие и безынтересные.

Пеппо встряхнул головой, зашипев от боли в затылке. Прислушался к себе… и вдруг понял, что совершенно спокоен. Где бы он сейчас ни был, Годелот не успел за ним в эту западню, а значит, непременно как-то выкрутится. Ну а он, Пеппо… он сам виноват. И сейчас он здесь один. А потому самое время выяснить, крепко ли он привязан.

На сей раз оружейник не стал рваться из веревок. Он напрягся всем телом и с силой потянул вперед. Спинка кресла затрещала, а веревки злобно впились в мышцы. Пеппо снова откинулся назад. Кресло дрянь, и хорошим рывком, пожалуй, можно его сломать. Только тот, кто связывал его, не дурак. Веревки прочные, но тонкие, как тетива. Такие чуть что врезаются в кожу и причиняют адскую боль. Сильно не подрыгаешься. Да и, отломив ненароком кресельную ножку, только рухнешь на бок, не став ничуть подвижнее. Вот черт…

Подросток так погрузился в изучение своих пут, что не услышал шагов, и резкий скрип дверных петель заставил его вздрогнуть. Кто-то вошел, впуская сырую волну той же затхлости, и плотно закрыл за собой дверь. Молча приблизился и встал напротив.

Пеппо не шевелился, насторожившись. Вошедший пах ароматической водой, морской солью, отсыревшим сукном и самую малость свежей кровью. Он был взволнован, хотя старался не давать воли чувствам, но оружейник слышал, как тот прерывисто дышит, нарочито сдерживаясь.

А потом лица юноши коснулась рука. Мягкая ладонь скользнула по лбу, щеке, подбородку. Потом кончики пальцев, чуть жестковатые, уверенные, прошлись по бровям, ощупали переносицу, обрисовали губы. Странно. В детстве Пеппо сам так ощупывал лицо Алессы, пытаясь изучить его черты. Но сейчас эти прикосновения вызывали у него содрогание. Это было хуже любопытных взглядов. Он казался себе обнаженным, уязвимым и беззащитным. А рука, будто почувствовав его неприязнь, исчезла, и мягкий голос произнес:

— Прости за бесцеремонность. Я столько раз представлял тебя за последнее время. Ты почти такой, как я помню. Но в то же время совсем другой. Сам не пойму, как это получается. — Голос умолк, и та же бережная рука отвела с лица Пеппо волосы. — Ты так похож на всех них… Только глаза чужие. И губы. Они у тебя жесткие, так и созданы для саркастичной ухмылки. Тебе слишком мало довелось улыбаться по-настоящему.

Оружейник молчал, слушая эти странные рассуждения. Все это звучало сущим бредом, но что-то в задумчивом голосе подсказывало Пеппо, что стоящий перед ним человек ничуть не безумен. Просто юноша пока не понимает его. Но его необходимо понять, иначе Пеппо сам скатится в безымянную пугающую темноту, почти осязаемо окружающую этого человека с глубоким мягким голосом и такими же мягкими уверенными руками.

— В моем положении улыбаться как-то глупо, — вкрадчиво промолвил он. — Развяжите меня — и я непременно улыбнусь, обещаю.

— Хм… И снова сарказм, — в Голосе прозвучал укор, а Пеппо прикусил губу.