Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 81)

— Ты не поймешь, — тихо и горячо проговорил он, — ты все равно не поймешь меня. Я любил их всех. Господи, как я их любил! Всех до единого. Я готов был умереть за донну Селию. Я плакал от счастья полночи, когда Саверио впервые назвал меня другом. И я не мог не исполнить своего долга, даже если бы никто из них не понял меня, как сейчас не понимаешь ты! Я должен был сберечь Флейту. Мессер Доменико сам возложил этот долг на меня, слышишь? И я нес его, хотя порой он был слишком тяжел. Я терял их, мою семью, моих близких, одного за другим. И с каждой смертью умирал кусок меня самого. Я остался почти пустой оболочкой и никогда уже не стал прежним…

Бениньо снова рухнул на надсадно заскрипевший стул и добела стиснул пальцы.

— Это началось, когда мы с Саверио собирались в Болонью, в университет. Было уже около полуночи, когда я вспомнил, что оставил рекомендательное письмо в кабинете Доменико. Не стоило, нет, не стоило тревожить синьора в такой час, но я отчего-то все равно пошел к его кабинету, а он оказался заперт.

Лауро никогда не подслушивал. Трудно сказать, от особой ли щепетильности, или от нежелания опозориться, будучи пойманным. Но на сей раз он не мог удержаться и приник к прохладной кленовой створке, вжимаясь щекой в твердую резьбу и ловя каждое слово. В кабинете бушевал Джироламо:

— Зачем, Доменико?! Зачем, во имя всех святых? Что за блажь?

— Господи, не ори, ты перебудишь весь дом, — отвечал усталый, но спокойный голос хозяина. — Я свалял дурака. Знал же, что тебе моя затея придется не по нраву. Надо было промолчать.

Раздался глухой удар — это Джироламо приложился кулаком о стену. Вдруг он заговорил горячо и умоляюще:

— Брат, почему ты не хочешь просто посмотреть реальности в глаза? Все кончено. Наш Клан гибнет, Доменико. Мы знали, что однажды это случится, и это случилось. Увы, именно в наше поколение, но кто-то должен был оказаться последним. За столетия мы переполнили меру Божьего терпения. Нужно принять это достойно. Что мешает Клану Гамальяно стать просто семьей? Просто растить наших детей, любить их безоглядно, ничего в них не ища, не копаясь в их душах и характерах, не выбирая самых достойных? Быть может, это не гибель, брат! Быть может, это как раз наше возрождение! Наш шанс жить свободными, как все люди на свете, не волоча на себе груз ответственности за историю этого чертова мира! Кто вообще взвалил его на нас? С чего мы взяли, что мы вправе…

— Замолчи! — загремел Доменико, и Лауро вздрогнул, едва не ударившись лбом о дверь. — Лучше сразу пройди по галерее портретов и поочередно плюнь в лицо каждому из наших предков, но не неси эту чушь! Клан истребляли много раз! Мракобесы, жрецы, оголтелые толпы стирали нас с лица земли, но мы всегда возрождались! Потому что никто, ни один из нас не пытался скулить о «мере Божьего терпения»!

— Да! Нас много раз пытались выдрать с корнем, но каждый раз мы снова восходили, а почему? Потому что против нас обращались люди! А сейчас нас преследует сама судьба! Твоя Лоренсия умерла, подарив тебе двоих прекрасных детей, но ни один из них не способен быть Кормчим! Саверио талантлив, но религиозен, и один Господь знает, откуда взялось в нем зерно веры и как сумело прорасти! А Фрида? Она нежное дитя, хрупкая птичка! Наследие не для ее слабых рук! Ну а меня Провидение и вовсе создало пустоцветом! Не качай головой, Доменико! Я унизился даже до того, что пытался прижить бастарда, греша на мою бедную Селию! Но нет! Я бесплоден, и мне не дано продолжить род Гамальяно! Какие еще тебе нужны доводы?

— Мне не нужны доводы, — сухо и веско отрезал Доменико, — мне нужен преемник. И он у меня будет, даже если мои методы тебе не по душе. Я Кормчий. И я выполню свой долг, пусть и наперекор всем твоим предрассудкам. В конце концов, если уж ты веришь в судьбу, ты не можешь не признать: Лаурино появился в нашей семье не напрасно. Ни один из наших родных детей не способен быть Кормчим, так, может, сумеет приемный.

Послышался тяжелый вздох, а потом заскрипело кресло.

— Хорошо… — бесцветно проронил Джироламо. — Ну а если он не справится?

— Тогда все останется как есть, а я буду уповать на мужа Фриды, на внуков, — мягко ответил Доменико, и в его голосе засквозила теплая усмешка. — Да бог с тобой, неужели ты ревнуешь, Джоммо?

В кабинете стало тихо, зазвенел хрусталь — похоже, братья устали ссориться. Лауро опомнился и оторвался от двери, цепенея от собственной дерзости, как вдруг Доменико снова заговорил, на сей раз увещевающе:

— Ну, не хмурься. В моем решении нет ничего нового. Это уже не раз случалось.

— Не припомню, — мрачно отозвался младший брат, а Доменико отставил звякнувший бокал.

— Это естественно, — пояснил он, — ведь в Кормчие отец готовил меня. Потому и историей Клана тебе не так докучали. С чего, ты думаешь, мы называемся Гамальяно?

— С того, что Хромой Ульрик был идиотом… — пробурчал все еще недовольный Джироламо.

— Не смей! — отрубил Доменико. — Ульрик-Крысолов был величайшим Кормчим. И если б не он, наш род прервался бы еще триста лет назад. Это было страшное время, Джоммо. Клан тогда попал в немилость к французскому королю. Во время эпидемии черного мора в Аквитании[6] наши предки пытались остановить болезнь. И что из этого вышло? Шестеро, включая Кормчего, были казнены за колдовство, а еще трое умерли от хвори. Самого Ульрика спас его дед, они вдвоем бежали тогда в Германию с остатками фамильного состояния и успели увезти Флейту. В Германии Ульрик обзавелся семьей. Его старший сын Теобальд должен был унаследовать Флейту. Да только не сложилось.

В тот год грянул лютый неурожай, и в деревнях было туго с провиантом. Теобальд с матерью Ромелией отправились в Гамельн купить еды. Зря Ульрик их отпустил… Отчаявшиеся люди опасней любых зверей. Человеческая жизнь может стоить ровно одну горсть муки.

Кто теперь знает, что там случилось… У городских ворот тогда вечно толклись горемыки, надеявшиеся на случайный кусок хлеба. Кто-то с кем-то сцепился. Завязалась драка. А гамельнские алебардщики не трудились разбираться, кто прав. Словом, Теобальда зарубили в свалке прямо на глазах у матери. Ему было всего тринадцать.

От потрясения у Ромелии начались схватки. Да только кому в этой голодной озверелой толпе было дело до страдающей женщины. Ромелия родила мертвого ребенка и сама умерла там же, у ворот. Ульрику привезли на телеге три тела.

Девятеро из десяти сошли бы с ума на месте Ульрика. Я, вероятно, тоже. Но Ульрик решил отомстить, взыскав с обидчиков все, что у него было отнято. Сначала он натравил на Гамельн полчища крыс, посеяв там панику. А потом увел из города детей. Несколько десятков. Всех, кто умел ходить. Пустозвоны мололи языками, что сам Сатана увел детвору на погибель. А Ульрик внушил им, что все они сироты, и вырастил их сам. Учил, воспитывал и неутомимо искал среди них того, кто смог бы стать новым Кормчим.

Ульрик выбрал одного из самых маленьких, Фергюса, и усыновил его. Он и называл себя Фергюс Гамельнец. Его внуки перебрались тогда в Италию и обосновались здесь. А дедовское имя так и прижилось. — Доменико умолк, а потом прибавил тише: — Не сердись, Джоммо. Я всего лишь делаю то же самое, что Ульрик уже сделал однажды.

Джироламо не ответил, только хрусталь опять вкрадчиво звякнул в тишине кабинета. И снова Лауро медленно попятился от двери, но изнутри донесся голос Джироламо, теперь глухой и бережный, будто аристократ говорил с недужным:

— Доменико, брат. Я не сержусь. И денег мне не жаль, черт бы их подрал. Только… страшно мне. За тебя страшно. И за парня тоже. Не по силам ты на него тюк валишь.

Доменико не повысил голоса, но в тоне его послышалось раздражение:

— Ты опять за свое… Джоммо, я не вдруг спьяну выкинул фортель! Я годы думал об этом решении, прежде чем принять его! Дай ему время! Он неглуп, прилежен и честен!

— Да! — снова вспыхнул Джироламо. — Он отличный школяр, и толк из него выйдет! Но этого мало, чтоб быть Кормчим! Посмотри на него! На каждый его жест, слово, поступок! Он всегда занят лишь одним: доказывает всему миру, чего стоит! Он слишком рано узнал, что значит быть ничтожеством! И теперь пуще смерти боится остаться им навсегда! Не быть Кормчим тому, кто вечно нуждается в одобрении, сдает какой-то непрерывный экзамен перед самим собой!

— А это мне решать! — заревел в ответ Доменико, уже всерьез разъяренный. — И я решу! Сам!

Лауро отшатнулся. Он не слышал такой ярости в голосе Доменико даже в тот памятный день, когда Саверио пытался настоять на факультете богословия. Вероятно, братья препирались и дальше, но юноша уже не посмел подслушивать. Он мчался обратно к лестнице.

Бениньо оборвал рассказ, и до Пеппо донесся смешок, больше похожий на всхлип.

— Вот так все и началось… — задумчиво промолвил врач. — Я мало что понял тогда. Рассказанная синьором история поразила меня, но не более, чем драматическая сказка. Да еще «кормчий». Старомодное словечко, теперь говорят «рулевой» или «маэстре». Я совершенно не мог уяснить: неужели Доменико передумал насчет факультета медицины и решил отправить меня служить во флот? Забавно. Но больше всего меня потряс гнев Доменико. Я чувствовал себя так, будто это на меня он обрушился с бранью.