Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 49)

Гамальяно молчал, и монах видел, что он пытается привычно ухмыльнуться, но губы болезненно кривятся на застывшем лице.

— Ух ты… Только вы опоздали, святой отец, — процедил он, — ко мне уже приходил на исповедь ваш подручный, брат Ачиль. Не обессудьте, отпустить вам грехи я не умею. Но я могу ответить искренностью на искренность, чтобы вам не было обидно. Вы, должно быть, уже знаете о смерти вашего подмастерья? Так вот, его убил я. Я сломал ему шею к чертовой матери, и пусть этот мост сейчас же вспыхнет адским пламенем, если я хоть миг жалел об этом.

— Я знал, что брату Ачилю однажды не избежать подобной участи. Его… методы и меня повергали в ужас. Собственно, из-за них я и избрал его своим ближайшим доверенным лицом. Брат Ачиль делал за меня то, на что мне не хватило бы духу.

На лице Джузеппе на миг отразилась растерянность, и юноша скрестил на груди руки.

— Во что вы играете со мной? — резко спросил он, оставляя глумливый тон. — Зачем это сдирание струпьев? Говорите по существу, что вам нужно?

Монах добела сжал пальцы, и лицо его побледнело от волнения.

— Я не играю с вами, Джузеппе, — негромко сказал он. И после паузы продолжил: — Несмотря на ваши попытки насмешничать, вы правы. Я исповедуюсь вам. Я впервые в жизни исповедуюсь по-настоящему. Я всегда знал, что хотят услышать на исповеди отцы-настоятели, и мне не было равных во вдохновенном пустословии. Мне нужна была репутация, и я строил ее по камню, по бревну. Но с вами я честен, Джузеппе. Потому что от вас… от вас мне нужно прощение.

Гамальяно застыл, будто в лицо ему плеснули ледяной водой. И вдруг расхохотался бесшабашным мальчишеским смехом:

— Вам нужно прощение? Черт, отец Руджеро, вы меня совсем запутали. Вы сами сказали, что собираетесь быть честным. Так скажите же честно, что вам отчаянно нужна Треть того самого Наследия моих легендарных пращуров. Но в первый раз грязную работу делал ваш мастак. А сегодня вам придется делать ее самому, и вы, похоже, трусите. — Это слово прозвучало с такой снисходительной жалостью, что доминиканец дернулся, как от пощечины. — Не бойтесь, отец. Это совсем не страшно, ей-богу. Вы и без моего прощения скоро утешитесь.

Руджеро смотрел в смеющееся лицо. Неподвижные провалы темных глаз, гримаса тоски и страха, перечеркнутая фальшивым оскалом. Он однажды видел такое лицо. На публичной казни в Риме. Приговоренный тогда пел в лицо судьям похабные куплеты, а в глазах застыл такой же тоскливый и злобный страх.

— Нет, Джузеппе, — проговорил он, — мне не нужна Треть. Наследие принадлежит вам по праву. А вашего прощения я жажду, потому что вы… вы — тот самый, кого я ждал последние двадцать лет.

Годелот остановился у дверей и вскинул голову, пытаясь прочесть название на потемневшей доске, едва различимой в тусклом свете фонаря. Прикинул, который теперь час. Он слышал, как пробило половину десятого. Только когда это было?

За последние часы он расспросил не менее полусотни человек, побывал в четырех тратториях, свел знакомство с множеством оружейников, но нигде не нашел ни следа друга. Шотландец знал: Пеппо наверняка сделал все, чтоб найти его было непросто. Поэтому он расспрашивал исподволь, придумывал десятки небылиц, не скупясь, платил слугам в надежде разыскать мальчонку с площади Мадонны дель’Орто, угощал вином словоохотливых вояк, флиртовал с торговками. Но улицы налились вечерней мглой, а Годелот и на шаг не приблизился к своей цели.

До ночного караула оставалось не больше двух часов. Солдату надлежало вернуться в особняк, но ему было не до устава… «Шлем и гарда». Пятая по счету траттория. Неужели и здесь он ничего не узнает?..

В питейной было многолюдно. Шотландец, не оглядываясь по сторонам, прошагал прямо к стойке, за которой хмуро восседал дородный кабатчик.

— Будьте здравы, сударь! — Юноша бросил на стойку медяк. — Слуга из вашей траттории вчера доставил записку от одного из постояльцев для моего однополчанина. Но тот в отъезде, а дело срочное. Посему мне нужно поговорить с вашим слугой. Благоволите позвать.

Хозяин равнодушно сгреб монету и зычно гаркнул:

— Алонсо! Поди сюда!

Годелот мрачно воззрился на низкую дверь кухни, уже ожидая очередного неопрятного типа, что будет угодливо хлопать глазами и не скажет ни слова по существу. Но дверь приоткрылась, выпуская печной чад и черноволосого мальчугана с опухшими от слез глазами. Это был он, малыш с площади, с таким огоньком подыгрывавший шотландцу в его фарсе.

Увидев военного, Алонсо суетливо отер глаза и засеменил ему навстречу, а лицо его просветлело. Годелот сухо отрезал:

— Пойдем-ка, приятель, потолкуем.

Отведя малыша в угол залы, шотландец сел напротив, а Алонсо, не дожидаясь вопросов, подался вперед:

— Вы Лотте, верно? Ой… Ну, Годелот. Не осерчайте, я так… сдуру ляпнул. А Риччо где? Он с вами?

Эта взволнованная тирада сразу дала юноше ответ на самый тяжкий его вопрос. Он опоздал.

— Где он? — мрачно переспросил шотландец. — А я надеялся, приятель, что ты мне об этом расскажешь.

Губы ребенка задрожали, глаза снова до краев налились слезами, и солдат тут же пожалел о своей прямолинейности.

— Погоди горевать, — добавил он мягче, — ты ведь… Риччо знаешь, он нигде не пропадет. Просто расскажи мне, что случилось. Все расскажи, что тебе известно. Я непременно найду его и смогу ему помочь.

— Обещаете? — прогнусавил слуга, и Годелот улыбнулся.

— Слово чести даю. Тебя Алонсо звать?

Малыш шмыгнул носом и опять решительно вытер глаза.

— Да. А за Риччо… за ним церковник пришел. Я сам его не видал, на кухне возился. Но господа военные сказали: из этой, как ее… микстуры, что ли, против ереси.

— Магистратуры, — поправил Годелот, хмурясь. Похоже, доктор Бениньо не зря всполошился.

— Ну вот… Капрал за Риччо пошел. Вернулся — аж багровый весь, говорит, нет его. А я знаю, он дома был. Значит, успел улизнуть, пока суд да дело. Я потом в комнату его заглянул. Там все так… будто он всего-то на минуту вышел. Все на месте. Только куда от инквизиции-то убежишь? От нее бегай не бегай…

— А ну, прекрати причитать! — слегка повысил голос солдат. — Если под этим столом валяется гвоздь, это еще не значит, что ты на него наступишь и умрешь от антонова огня, понял? Если бы Пе… Риччо вывели отсюда в кандалах, и тогда еще можно было что-то предпринять. А сейчас и подавно рано лить слезы. — Годелот поднялся из-за стола и положил перед мальчиком несколько монет. — Ты грамоту знаешь?

Алонсо смущенно почесал нос.

— Немного. Риччо научил.

— Вот и славно. Я дам тебе знать, когда сам что-нибудь узнаю. Но и ты не плошай. Приглядывай тут, кто пожалует да чего спросит. Бывай, дружище.

Мальчик приободренно вылез из-за стола, а шотландец уже выходил из траттории. Ему легко было утешить Алонсо, но сейчас, вновь стоя на темной улице, Годелот не представлял, куда теперь идти. Он наобум двинулся вперед, почти не замечая дороги, дошел до площади и вновь остановился.

Чертов конспиратор… Пеппо так боялся подставить друга, что почти ничего не рассказывал ему о своих знакомствах. Лавки откроются лишь утром. Ближайшие траттории он уже обошел. Так куда же…

Эти мысли вдруг прервал отдаленный выстрел, и Годелот вздрогнул. Вскинул голову, пытаясь понять, откуда донесся звук, и тут же громыхнул второй. В этом большом и суматошном городе кто угодно той ночью мог нажать на спусковой крючок. Но шотландец, будто уцепившись среди открытого моря за одинокий пушечный раскат, опрометью бросился в темноту переулков.

Юноша медленно разомкнул скрещенные на груди руки и сжал перила моста.

— Двадцать лет? — проговорил он растерянно. — Что вы имеете в виду?

А монах, словно пройдя какой-то самый тяжкий порог, глубоко вздохнул и запахнул плащ:

— Видите ли, Джузеппе…

— Да не ломайте вы язык… — пробормотал оружейник. — Просто Пеппо.

Доминиканец кивнул:

— Хорошо. Так вот. Я никогда не верил в Священное Писание. Я изучал его с восьми лет, но никогда не находил в нем Бога. Тот, о ком написано так много пышного и велеречивого, куда больше напоминал мне мелкопоместного вельможу с малой казной и непомерным самомнением.

Но Господь есть, Пеппо. Я был уверен в этом всегда. Он не терпит раболепия. Не принимает взяток. Не прощает злонамеренного, но никогда не пнет упавшего. Он не вмешивается в людскую жизнь не потому, что безразличен. Он уважает нас, созданных по его подобию. Он позволяет нам выбирать, побуждает думать и учиться. Он лишен самолюбия, питающегося кровью и фимиамом. Ему не нужно, чтоб за него воевали. Не важны имена, что мы даем ему. Он равнодушен к форме куполов, к языку молитв, к цвету облачений. И я уверен, он сам сорвал плод познания и вложил в руки Праматери Евы. Ему нечего бояться нашего прозрения. Он, скорее, скорбит о нашей слепоте. И он никогда не станет завязывать людям глаза, затыкать уши и сковывать руки.

Руджеро осекся, чувствуя какое-то необъяснимое блаженное опустошение, будто слова эти, годами камнем таимые в душе, наконец вырвались на волю. Гамальяно же помолчал, а потом хмурое лицо его чуть разгладилось.

— А ведь вы правы, святой отец… — задумчиво протянул он. — Я никогда, признаться, не понимал, зачем столько народу стремится «воевать за Господа». Если он и правда бессмертен и всемогущ, то к чему ему защита существ, гибнущих от тычка ржавой железкой? Будь ему так неугодны сарацины и всякие прочие нехристи, он и без наших арбалетов бы обошелся. — Оружейник выпустил перила и рассеянно потер ладонью лоб. Но тут же встрепенулся, снова ощетиниваясь. — Ну, видимо, на колодки и плеть я уже наболтал. Но вы до сих пор не рассказали мне, отец, чего ради я вам так сильно сдался, что вам и Трети от меня не нужно.