Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 51)

Шотландец рванулся по осклизлой набережной. Между выстрелами и криком прошло немало времени. Быть может, человек на мосту лишь ранен. Подгнившие доски угрожающе затрещали под сапогами, но Годелот, осторожно переступая по источенным перекладинам, подбирался к лежащему. Он уже видел, что тот лежит на спине, раскинув руки, будто бесплодно ожидая чьего-то объятия. А шотландец сделал еще несколько шагов и остановился.

— Господи помилуй… — пробормотал он.

На темных досках лежал доминиканец Руджеро. Хитроумный инквизитор. Разноглазый паук. На смуглом лице замерло странно живое выражение, смесь мольбы и укора, словно монаху незримой ладонью запечатали рот, не дав договорить что-то невероятно важное. Двухцветные глаза неподвижно смотрели в небо. В полутьме они были совсем разными, и сейчас левый казался слепым черным провалом, а правый сохранял задумчиво-проницательную ясность.

Годелот подошел вплотную, уже почти не замечая надсадного скрипа досок, и склонился над телом. Вот он, один из тех выстрелов. Прямо в середине груди зияла открытая рана, окруженная вмявшимися в разверстую плоть алыми клочьями туники, точно лепестками. Руки были сжаты в кулаки. Из окровавленной левой виднелся какой-то темный обрывок.

Все эти мелочи и детали сами отпечатывались где-то на редко открываемом форзаце памяти, а разум будто застыл холодным и неподатливым студнем. Что здесь произошло? Кто и зачем стрелял в доминиканца? Да и что он здесь делал?..

Сердце мелко и дробно заколотилось в горле. Повинуясь какой-то подспудной тяге, Годелот отступил назад и склонился к сжатому кулаку монаха. Коснулся его и вздрогнул: кожа была еще теплой, и шотландцу показалось, что доминиканец сейчас отдернет руку.

Доски снова угрожающе затрещали, и подросток осторожно взялся за рукав рясы. Кулак безвольно проволокся по гнилому дереву ближе. Шотландец попытался разжать мертвые пальцы. Они слились в судорожной хватке, неохотно поддаваясь усилиям солдата. Большой… указательный… средний… Что-то темное и тускло поблескивающее показалось в неподвижной ладони, и Годелот медленно потянул за него, высвобождая из руки доминиканца.

Это был сверток тонкой кожи, тяжелый, несколько раз туго обмотанный шнуром и скрепленный комком сургуча. Влажный и липкий, он оставлял на пальцах такие же липкие темные пятна. Что-то твердое, продолговатое, как огарок свечи, прощупывалось внутри. Уж не из-за этой ли жалкой вещицы погиб доминиканец?..

Шотландец вскинул голову — занятый своей находкой, он даже не огляделся. Не заметил, что перила с левой стороны моста обломлены. Выпрямившись, Годелот осторожно перешагнул через тело и потянулся к чему-то маленькому и пестрому, красно-белому, трепетавшему на оскале сломанных досок.

Это был клок полотна. Дешевого полотна, из какого шьют исподние рубашки. Пурпурная россыпь кровавых брызг расцвечивала его аляповато-ярким узором. Вот и следы второй жертвы. Все произошло здесь, на этом мосту. Не звездами же любовался здесь монах.

Они стояли друг напротив друга, доминиканец и его собеседник, тот, в чьем рукаве сейчас не хватает вот этого полотняного лоскутка. Каким из выстрелов был убит инквизитор, не важно. Важней другое. Та, другая пуля, чей отдаленный лай он слышал, полетела дальше… А Годелот слишком хорошо знал, с какой силой отшвыривает человека кусок свинца, попавший в тело.

Перила не выдержали толчка, и тот, кому досталась пуля, упал вниз, в темную, мутную, пахнущую гнильцой воду. Только кто это был? С кем мог искать встречи доминиканский монах Руджеро ночью в Каннареджо? Именно той ночью, когда доктор Бениньо предупредил Годелота об угрожающей Пеппо опасности.

Холодное оцепенение треснуло, раскалываясь в крошево, и мысли помчались, сминая друг друга, будто обезумевшая толпа. Шотландец упал на колени, вглядываясь с кромки моста в черную воду. Неужели все эти месяцы борьбы и интриг, маленьких побед и ошеломительных открытий кончились здесь, в этой грязной жиже? Кончились вот так быстро и пошло, покуда сам Годелот метался, словно перепел с отрубленной головой, в трех кварталах отсюда?

Шотландец прерывисто задышал, отгоняя холодную дурноту. Вздор. Да он сроду не поверит в то, что авантюрист Пеппо, будь он прославленным Гамальяно или безвестным Ремиджи, мог просто сгинуть в тинистом омуте под гнилым мостом.

Годелот не думал дважды. Сбросил плащ, оставляя под ним кошель с серебром и странный окровавленный сверток. Не снимая камзола, оттолкнулся ногой от края моста и прыгнул в воду, ныряя до самого дна. Руки по локоть ушли в глубокий вязкий ил. Шотландец широко повел ими вокруг и тут же ссадил запястье о какой-то острый предмет Вынырнув и переведя дыхание, он снова погрузился в теплую воду, ставшую еще непригляднее от поднявшейся со дна мути.

Около сорока минут Годелот обследовал дно, а потом выбрался на набережную, пытаясь отдышаться. С одежды лилась грязная вода. Это бесполезно. Он не сможет обшарить весь канал. А хуже всего, что в густом слое ила далеко не везде прощупывается твердое дно.

Шотландец с омерзением выжал воду из волос. Рано падать духом. Пеппо хорошо плавает. Даже раненый, он мог бы добраться до суши. Нужно осмотреть берега. Пеппо едва ли стал бы долго плескаться в этой черно-зеленой дряни. Да, но где-то здесь оставался стрелок, убивший отца Руджеро. Как знать, какова была его главная цель?

Годелот понял, что скоро запутается в собственных предположениях, и, набросив на изгвазданную одежду плащ, зашагал вдоль канала, переходя на бег. Камень набережной порядком замшел, но шотландец надеялся, что свежие следы тины все равно будут видны. Первое побуждение окликнуть друга пришлось подавить: помимо таинственного убийцы, на место драмы мог нагрянуть ночной патруль, и грязный субъект, рыщущий вдоль канала неподалеку от трупа Руджеро, непременно заинтересовал бы стражей порядка.

А следы меж тем нашлись быстро… У самого края воды, футах в двухстах от моста, Годелот обнаружил еще один мокрый обрывок полотна и несколько смазанных отпечатков окровавленной ладони, хорошо видных на грубо отесанных светло-серых камнях, в которые были вмурованы причальные кольца. Несколько липких пятен темнело на обрывке лодочного каната. На сухих же булыжниках набережной не было ни одного следа. Обладатель израненной руки так и не смог выбраться из канала.

В особняк Фонци Годелот вернулся около четырех часов утра. Морит, охранявший вход с переулка, при виде приятеля перекрестился и бросился ему навстречу.

— Тебя где черти носят! — рявкнул он, хватая шотландца за плечо. — Ромоло рвет и мечет, Фарро его умолял полковнику не докладывать! Господи меня помилуй! — Годелот вошел в желтоватый круг фонаря, и Морит отшатнулся. — Дружище… Да что за черт! Что стряслось-то? Ты как прямиком из преисподней!

— Тише, Тео… — пробормотал шотландец. — Долго рассказывать. Просто впусти меня… С офицерами я сам разберусь.

Морит, все еще яростно жестикулировавший и порывавшийся что-то сказать, осекся. Он сжал плечо Годелота крепче:

— Ты погоди! Не спеши на проборку! Командир — он, конечно, всыплет, но не нелюдь же он. Ты скажи как следует, мол, напали, избили, еще там чего. Полютует — и к доктору отошлет!

Шотландец поморщился, словно от сильной боли, и бесцветно произнес:

— Не беспокойся обо мне, Тео. Дай пройти.

Тосканец отпер дверь, хмуро глядя соратнику вслед. А Годелот хладнокровно вошел в дом, будто ему не было ни малейшего дела до ожидающей его экзекуции.

Капитан Ромоло, как всегда, возник прямо из стены коридора.

— Мак-Рорк, — окликнул он своим особым тоном, от которого хотелось оглядеть себя в поисках сквозной кинжальной раны. Годелот механически вытянулся перед командиром, глядя перед собой с тем же бесцветным спокойствием. Капитан приблизился и окинул подчиненного взглядом. Чуть нахмурился, оценив мокрую одежду в зелено-черных разводах, ссадины на руках и лице, разорванные рукава и запутавшиеся в волосах комья тины.

— Рядовой Мак-Рорк, вы не явились к караулу, прибыли к месту службы в непотребном виде и в испорченном казенном платье. Это серьезный проступок. Остаток ночи вы проведете под арестом. Ваше наказание вступит в силу, как только будет подтверждено его превосходительством полковником Орсо. А сейчас благоволите объясниться. — Ромоло сделал паузу и, сбившись с сухо-командирского тона, прорычал: — Где вы шлялись, Мак-Рорк?!

Годелот ответил сухо и ровно:

— У меня возникли неотложные дела, мой капитан.

— Вот как! — выплюнул Ромоло. — И они, полагаю, были намного важнее службы.

Эти слова сочились сарказмом, но шотландец, не меняя тона, проговорил:

— Так точно, мой капитан.

Лицо Ромоло дрогнуло короткой гримасой бешенства.

— Позвольте поинтересоваться, что в вашем понимании важнее присяги?

Скулы капитана тронула легкая краска. Годелот впервые за весь разговор взглянул ему в глаза.

— Этой ночью погиб мой близкий друг, — глухо отчеканил он, — и я пытался найти его тело. Но безрезультатно. Это все, мой капитан.

Ромоло несколько секунд молчал, глядя на рядового. Потом отрывисто скомандовал:

— Часовой! Под арест!

…Ему не связали рук. Идя впереди хмурого и молчаливого Дюваля по лестнице к карцеру, Годелот думал лишь о грязном обрывке полотна, лежащем в кармане.