Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 48)

Бесшумно отделившись от стены, оружейник метнулся через улицу. Отчего эта мысль не пришла ему раньше? От траттории он ринулся в противоположную сторону, и сейчас путь был втрое длиннее.

…Отец Руджеро вышел из траттории и огляделся. Дуралей капрал успел порядком его задержать своими неуклюжими попытками играть в интригу. Где же теперь искать Гамальяно? Что он мог предпринять? Ведь простодушный вояка наверняка успел наговорить ему всякого вздора и порядком застращать. Не наделал бы мальчик сгоряча нелепостей. Вероятно, стоило бы осмотреть его комнату, но каждая минута дорога.

Руджеро потер висок. Едва ли у парня много денег. К кому он может обратиться за помощью, слепой и одинокий в ночном городе? Шотландец Мак-Рорк отпадает, он слишком далеко от Гамальяно и слишком близко к его врагам. Погодите… В траттории парень известен под чужим именем. Но, по словам Сверчка Густава, дочка лавочника Барбьери называет его именем настоящим. Стало быть, у них как минимум очень доверительные отношения. Вот где Гамальяно должен искать убежища.

Запахнув плащ, монах, будто сыч, полетел по улице. Он был удивительно спокоен. Он знал, что сегодня непременно все получится. Сегодня он сможет все, чего не мог все эти годы. Потому что теперь он все делает правильно. Он наконец понял Господа, а значит, Господь от него больше не отвернется.

Вот и маленькая круглая площадь, и петух-ландскнехт на вывеске выглядит еще аляповатее в свете качающегося на ветру фонаря. Еще один переулок. Череда неказистых домов, тусклые огоньки окон. Канал плещет невдалеке, и дробно тычется бортом в пристань оставленная на воде лодка. Последний поворот, и длинная мощеная улица рогатиной разветвляется впереди. Пустая, безлюдная, жирно поблескивающая остатками не просохшей с прошлой ночи грязи. А вот и лавка Барбьери. Темная, запертая. И над ней глазницы таких же темных окон, ни одна золотая нить не окантовывает ставни. Кажется, что дом пуст…

Руджеро остановился, переводя дыхание. Еще не так уж поздно, горожане большей частью не спят, хоть улицы и пустынны. Отчего же у Барбьери темно? Монах раздраженно рванул клобук, позволяя сырому ветру ударить в разгоряченное лицо. Он не мог ошибиться. Гамальяно придет. Он непременно придет сюда. Они не могут разминуться в эту ночь. Они слишком долго шли навстречу друг другу.

Монах прерывисто задышал, глядя в черную пропасть над головой. Он подождет… И это вздор, что он чувствует себя песчинкой. Какая разница, насколько мал он и ничтожен перед этой бездной, если она откликается на его зов!

Почти экстатический восторг поднялся в груди, дрожью пробежал вдоль хребта… и вдруг слева послышался короткий звук шаркнувшей подметки. Руджеро резко обернулся.

Бездна откликнулась. Гамальяно стоял в начале улицы. Отчего-то доминиканец сразу же узнал его. Руки крыльями раскинуты в стороны, будто в поисках ускользающей опоры. На лице застыло удивленно-растерянное выражение, как у человека, смертельно раненного собственным братом. Он стоял не шевелясь, словно чувствуя опасность, но не зная, откуда она надвигается.

Руджеро же резко выдохнул, делая шаг навстречу.

— Джузеппе! — окликнул он. — Наконец-то! Я жду вас!

Лицо Гамальяно передернулось.

— О… А вот я-то никого здесь не ждал… — сквозь зубы пробормотал он, отступая назад. Инквизитор вскинул руки:

— Погодите! Я не буду приближаться к вам без вашего позволения, обещаю! Только выслушайте меня, Джузеппе, прошу вас! Меня зовут Дамиано Руджеро! Мне необходимо с вами поговорить!

Гамальяно подобрался, как перед дракой, но не сдвинулся с места.

— Не утруждайтесь, святой отец, — проговорил он с насмешливой усталостью, — я могу все сказать и за вас. Вам потребна та совершенно мне не нужная и вовсе мне не принадлежащая вещь, что я украл в графстве Кампано. Если я добровольно отдам вам ее, то жить, конечно, буду недолго, но зато потом непременно обрету жизнь вечную. Если стану упрямиться — вы изведете всех и каждого, кто хоть раз чихнул в мою сторону, и это будет лишь моя вина. Зато, получив эту самую вещь, вы сотворите столько добра, что сам святой Лазарь зальется слезами умиления. Я что-то пропустил?

Руджеро медленно покачал головой:

— Недурной сарказм, Джузеппе. Только я пришел вовсе не угрожать вам и не вымогать у вас ваше наследство. Я ничем вам не опасен, клянусь. Я совершенно один и не вооружен даже швейной иглой.

Гамальяно медленно сделал еще несколько шагов назад и коснулся спиной стены.

— Тогда что вам нужно? — глухо спросил он уже без тени иронии.

Монах вдруг заметил, что держит руки на весу, будто пытаясь подманить севшую невдалеке птицу. Не он ли недавно называл Гамальяно щеглом на окне птицелова? Только не испугать… Не оттолкнуть…

— Джузеппе, — со сдерживаемой горячностью произнес Руджеро, — мне трудно начать этот разговор. Слишком много у вас причин меня ненавидеть. Слишком мало поводов мне доверять. Но я должен достучаться до вас. Непременно должен. Я шел к этому мигу всю жизнь.

Юноша коротко облизнул губы.

— Я не понимаю вас, — сухо отсек он.

Доминиканец кивнул:

— Я все объясню, лишь выслушайте.

Гамальяно еще секунду стоял неподвижно, но потом ровно проговорил:

— Хорошо. Только не здесь. Обойдите меня справа, медленно, не торопясь, и четко ставьте ногу: в ваших сандалиях шаги плохо слышны.

Руджеро не стал спорить. Не отводя глаз от юноши, он неспешно обошел его и остановился у статуи купца. Гамальяно, словно флюгер поворачивавшийся вслед за монахом, длинно и глубоко вдохнул, тонкие ноздри задрожали, и доминиканец понял, зачем понадобился этот маневр: теперь он стоял с наветренной стороны и слепой чувствовал его запах. А юноша шагнул вперед:

— Что ж, стрелять вам, похоже, не из чего. Слева от вас переулок. Идите по его левой стороне, а я пойду по правой. Не приближайтесь — я тут же это услышу. Впереди канал. Поднимитесь на мост. Там и поговорим.

Руджеро на миг заколебался, но Гамальяно лишь усмехнулся одним уголком губ:

— Будьте спокойны. По этой щербатой мостовой я далеко не убегу. Судя по вашим шагам, вы не хромаете. А значит, нагоните меня в два счета.

Спорить монах не стал. По-прежнему не спуская глаз с юноши, он двинулся по указанному переулку. Джузеппе же коснулся ладонью противоположной стены и тоже зашагал вперед, неторопливо и размеренно, но Руджеро видел, что его спутник напряжен, как взведенная тетива.

Они шли по ущелью меж домов все в тех же тусклых отблесках покачивавшихся фонарей. Неровно откушенная луна то и дело выглядывала из-за крыш, и доминиканцу отчего-то казалось, что идущий неподалеку юноша удивительно уместен в этой зыбкой полутьме, будто молчаливый бесшумный нетопырь.

Улица была совершенно пуста, что необычно для оживленного Каннареджо, где и ночью хватает подвыпивших солдат и гуляк всех мастей. Даже фонарщик ни разу не попался на глаза, и Руджеро чудилось, что они с Джузеппе совсем одни в Венеции этой невероятной судьбоносной ночью.

Канал разверзся впереди, черный, словно печная зола. Над ним возвышался некрутой деревянный мостик. Джузеппе, остановившись, приглашающе указал на него, и доминиканец ступил на нещадно скрипящие доски. В широких щелях просматривалась вода, слегка поблескивающая в отсветах чахлой луны и кажущаяся густой, как сироп. Гамальяно тоже взошел на мост и оперся локтями о перильца, надсадно скрежетнувшие под его тяжестью.

— Мы на месте, отец Руджеро, — сообщил он спокойно и почти приветливо. Монах огляделся.

— Странное место для беседы, — задумчиво ответил он.

— Вовсе нет. — Джузеппе снова кривовато усмехнулся. — Место превосходное. Видите ли, мост этот — сущая дрянь. Хлипкий, доски голосят, как грешники в аду, перила совсем гнилые. Да еще ветерок в мою сторону. А потому, стоя напротив вас, я услышу любое ваше движение, и отойти вам некуда. Если кто-то вздумает к нам присоединиться, взойти на мост незамеченным он тоже не сможет. А если вы все же лжете и припасли кинжал, то учтите: у меня неплохие инстинкты. Я успею ухватиться за край вашей рясы и утащить вас за собой вот в эту гниль, — палец оружейника указал на черную воду.

Монах не сдержался:

— Я начинаю понимать, почему все эти месяцы вы были так неуловимы. Право, кем бы вы стали, будучи зрячим!

— Простым деревенским лодочником, — отрезал Гамальяно сухо и зло. — Какая скука, верно? Но слепота развила мои таланты, и я смог стать подающим надежды вором и удачливым убийцей. И все благодаря вам. А теперь, когда мы познакомились покороче, я слушаю вас, святой отец.

Руджеро вдохнул. Он знал каждое слово этого разговора. Он готовился к нему много дней. Но сейчас, стоя перед этим слепым ощетиненным парнем, чувствовал, что его фразы будут не убедительней воскресной проповеди. Стиснув ладонью влажное дерево перил, монах начал:

— Я не святой отец, Джузеппе. Я лжец и еретик. Я посвятил католической вере всю жизнь, ни дня не служа ей душою.

Доминиканец сделал паузу, медленно облизывая губы. Он никогда и ни перед кем не произносил этих слов. Даже перед Лазарией. А Гамальяно только слегка приподнял брови:

— Сильно сказано, отец Руджеро. Только вы не о том толкуете. Я во всей этой галиматье не силен. Расскажите что-нибудь попроще.

Доминиканец помолчал.

— Что ж, — ровно проговорил он, — я еще и убийца. Я обрек на смерть немало людей. В том числе ваших родителей. По моему приказу должны были погибнуть и вы. Но сложилось иначе. А посему и слепота ваша — моя вина.