Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 108)

— Мак-Рорк, да сядьте вы, чертово веретено! От вашей беготни голова кругом! — раздался рык Ромоло, и шотландец, поморщившись, шагнул к низкой скамье. Но тут наверху негромко хлопнула дверь, и капитан вскочил. Уронил шляпу, поднял, снова уронил и рванулся к лестнице. Застыл на нижней ступени, вскинув голову: наверху меж деревянных скульптур показался Пеппо. Остановился, несколько секунд смотрел на ступени, будто не доверяя их прочности, а потом двинулся вниз.

— Пойдем, — невыразительно обронил он Годелоту, — сами разберутся.

Ромоло знал, что странного мальчишку нельзя отпускать, но, забыв обо всем, уже несся вверх по лестнице, охваченный бестолковым слепым ужасом. Добежал до библиотеки, с грохотом распахнул дверь и замер на пороге.

Герцогиня Фонци плакала, скорчившись в кресле. Глухо рыдала, всхлипывая, давясь и кашляя. Слезы текли по изможденному пергаментному лицу, и аристократка неловко утирала их непослушными скрюченными пальцами.

Глава 34. Где перекрещиваются пути

— Держите крепче.

Паолина вооружилась ножницами и, ободряюще кивнув перекошенному от ужаса подростку, стиснутому могучими ручищами отца, принялась снимать швы.

— Ох, горе, — послышался в гробовой тишине простуженный голос повитухи, — надо было сразу смолой прижигать, как деды делали. Сейчас наново рана лопнет, и, коли не истечет парнишка кровью, всяко будет лихорадка. Руку отнимем, не иначе.

На старуху зашикали со всех сторон, но та продолжала бормотать, слегка понизив голос. Паолина меж тем вытянула последнюю петлю конского волоса и провела пальцем по длинному рубцу на предплечье парня:

— Все. И поосторожней с серпом.

Мать подростка ахнула, бросаясь к сыну, в кучке крестьян раздались одобрительные возгласы. Повитуха нахмурилась и засеменила к пациенту, чтобы рассмотреть шрам.

Паолина неспешно сложила лекарские пожитки в корзину и поднялась на ноги:

— Мне пора, тетушка Фелиса. Темнеет скоро.

Мать подростка поспешила к ней:

— Куда ж ты, детка, одна пойдешь? Через лес-то… Сейчас старшего своего кликну, пускай проводит.

— И не думайте, — отмахнулась девушка, — мигом добегу, далеко ли тут.

До Гуэрче было и впрямь недалеко, и Паолина нередко совершала путь в соседнюю деревню и обратно по нескольку раз за день. Однако сейчас, уже приближаясь к темнеющей в сумерках опушке леса, она на миг пожалела, что отказалась от провожатого…

Паолина не любила этот лес. Прошло уже два с лишним года, а горбатый мостик через ручей до сих пор вызывал у нее содрогание. Она всегда невольно прибавляла здесь шагу и почти бегом неслась по просеке, готовая снова увидеть фигуру в черной рясе у того самого дуба.

А сегодня здесь было особенно неуютно. Ранние сумерки уже путались в голых дубовых кронах, скрежеща ветвями и роняя наземь последние ржавые лоскутья листвы. Ручей вздулся после недавних дождей и клокотал под мостом мутно-бурым потоком. Подобрав подол, девушка взбежала на мост.

…Эти два года пролетели невероятно быстро. Вернувшись в Гуэрче, Паолина почти месяц порхала в лучах вновь обретенного благополучия и родительского обожания. С безмолвным душевным замиранием следила, как мать, снова облачившаяся в вышитое платье, расцветает поздней умиротворенной красотой. Смущенно отмахивалась от расспросов, не зная, как объяснить соседям, что скудно виденная ею Венеция вовсе не блистала очарованием.

Но первое воодушевление схлынуло в положенный срок, односельчане вернулись к привычному жизненному укладу, и блудная дочь, потоптавшись в наступившей вокруг пустоте, вдруг осознала: она стала здесь чужой. Нет, никто не гнал ее, никто не выказывал ни тени неприязни, и даже сплетни, реявшие вокруг невесомой паутиной, были беззлобны и будничны. Странно, но и ее собственные обиды, такие живые в Венеции, здесь куда-то отступили, оставив лишь тень былой горечи.

Но Паолина чувствовала: что-то изменилось навсегда, незримой трещиной отделив ее от прошлого. Размеренная жизнь под родительским крылом, к которой она с такой безысходной мукой недавно стремилась вернуться, стала неожиданно пресной, а круговорот ежедневных хлопот — до воя скучным.

Девушка затосковала. И ей не нужно было много времени, чтобы понять: она скучает по госпиталю. По наставлениям сестры Стеллы, муштре сестры Юлианы, сумбуру латинских терминов, ненавистному Везалию и бледной улыбке человека, впервые очнувшегося после долгой горячки.

Через несколько дней своих мытарств Паолина отправилась к сельской повитухе и предложила ей свою помощь. А через неделю насмерть разругалась с ней, придя в неистовство от дремучих представлений той о родовспоможении. Повитуха тут же оповестила односельчан о непотребной грубости столичной вертопрашки, и вокруг девушки вновь забурлили пересуды.

Но повитуха была одна на три окрестные деревни и поспевала не везде. Несколько раз первой откликнувшись на зов, Паолина вызвала у односельчан недоверчивое любопытство, поскольку врачевала на диковинный «городской» лад.

Вскоре Гуэрче разделилось на два лагеря. Одни оставались привержены проверенным дедовским методам повитухи, другие же предпочитали с хворью обращаться к девице Кьяри с ее новомодными штучками.

Вскоре Паолина ощутила, что ее короткого обучения в госпитале никак не хватит на все растущий спрос, и отец, для вида поворчав, запряг двуколку и свозил дочь в Тревизо, где та «просвистала чертову уйму деньжищ» на странного вида кривые иглы, никчемные узкие ножики, какими даже кур резать несподручно, и две толстенные и непозволительно дорогие книги с уродливыми картинками.

Книг тоже оказалось мало, и девушка, проглотив гордость, отправилась мириться с повитухой, прихватив корзину пирогов и отрез недешевого сукна. Пусть та не умела даже читать, но ее опыта в лекарской науке хватило бы на троих…

Год спустя девица Кьяри была известна во всей округе, водила дружбу с местными знахарями и имела бы пугающую репутацию чернокнижницы, если бы предусмотрительно не ссылалась через слово на монастырских сестер. Ей минул восемнадцатый год, у нее водились деньги, а потому в деревенских кругах Паолина считалась уважаемой особой и безнадежной старой девой.

Замуж ей не хотелось, да ее не особо и сватали. Мать же, против ожидания, предпочитала не заводить об этом разговоров. Она помнила молодого венецианца, привезшего Паолину домой и отчего-то все время глядевшего в землю. Пыталась было расспросить дочь о ее странном спутнике, но Паолина тут же темнела глазами, и донна Кьяри отступалась.

Ждала Паолина Пеппо? Нет, не ждала. И вовсе не потому, что считала лгуном. Просто бывшая прислужница из госпиталя Святого Франциска для своих лет недурно знала людей. Она уже видела, как терзаемые болезнью люди клянутся кому-то в вечной любви и верности, а потом, встав на ноги, понимают, что жизнь только начинается и у нее можно взять намного больше.

Паолина вовсе не осуждала Пеппо, правда. Она тоже давно узнала разницу между мечтами и здравым смыслом. К тому же… Что греха таить, она помнила, что после ее отъезда в Венеции по-прежнему осталась Росанна. И если слепой Пеппо, к тому же обуянный чувством вины, мог предпочесть сельскую дурнушку, то со зрячим и свободным от былых долгов этот фокус уже не пройдет.

Сойдя с моста, Паолина привычно припустила бегом, стремясь скорее преодолеть темнеющую просеку. Лес шумел на ветру, и за скрежетом веток она не сразу расслышала приглушенный стук копыт, а потому едва не взвизгнула, когда из-за поворота тропы на нее рысью вылетел конь. Всадник резко натянул поводья, осаживая скакуна, и спрыгнул, взмахнув черными полами плаща, будто крыльями. Девушка отшатнулась на несколько шагов, натыкаясь спиной на ствол дерева, а всадник двинулся к ней, сжимая в руке хлыст. В горле костью застрял крик.

— Паолина, — порхнул навстречу знакомый голос, — прости, я не хотел тебя испугать.

Девушка застыла.

— Пеппо? — обронила она, зачем-то еще теснее вжимаясь в ствол. — Ты?.. Здесь?..

А он вышел из тени, встречаясь с ней глазами, и Паолина вдруг ощутила, что не удивлена. Совершенно не удивлена, словно точно знала, что он непременно вернется. Он ведь обещал вернуться, уезжая, а ее Лукавый никогда не подводил, появляясь всегда, званый или нет.

Пеппо молчал, все так же растерянно вертя ненужный хлыст в руках. Потом бросил его наземь, но так ничего и не сказал. Он очень изменился… Невероятно возмужал, раздался в плечах, приобрел легкий столичный лоск и особую уверенность, какую накладывает на человека ставший привычным достаток. Но все равно казался прежним, какими кажутся лица, вспоминаемые каждый день месяц за месяцем.

И Паолина вдруг поняла: она ждала. Ждала отчаянно, нетерпеливо, дыша лишь этим ожиданием. Нелепый Лукавый… Он хотел вернуть ей «правильную нормальную жизнь». И не умел понять, что без него в ее жизни ничего не будет ни нормально, ни правильно.

…Пеппо сто раз представлял эту встречу. Он вовсе не для того мчался сюда, изнемогая от страха и ревности, и вовсе не для того продумал каждое слово, чтобы теперь молчать, как идиот. И он уже собирался что-то сказать, как вдруг взгляд Паолины заполошно метнулся ему за спину, а меж лопаток больно ткнул ружейный ствол.

— Ах ты, шельма паскудная! — рявкнул кто-то сзади. — Руки подними, поганец!