Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 109)
— Папа! — Паолина рванулась вперед, но тот же грозный голос прорычал:
— Чего «папа»-то?! Домой беги, безголовая! Сколько можно талдычить: не шатайся одна, так нет же, ищет приключений по лесам! А ты чего стоишь? Руки поднять, я сказал!
В спину врезался второй тычок, и Пеппо послушно воздел руки.
— Мессер Кьяри? — вопросительно окликнул он. Ответом был третий тычок.
— Я самый! То-то мне в трактире доложили — хлыща какого-то столичного черти принесли, сидит, о Паолине расспрашивает. Давай, лахудрин сын, выкладывай, чего тебе от моей дочери приспичило!
Паолина, все так же растерянно стоящая на месте, вдруг увидела, как губы Пеппо чуть дрогнули улыбкой.
— Все скажу по чести, — заверил он. — Можно только руки опущу?
— А ты попробуй! — рыкнули из-за спины, сажая промеж лопаток очередной синяк.
— Хорошо, — покорно кивнул Пеппо, — разрешите тогда отрекомендоваться. Джузеппе Орсо Ремиджи, оружейных дел мастер из Венеции. Я к вам, по делу… Можно так сказать.
Упиравшееся в спину дуло слегка ослабило давление.
— Слушаю… — хмуро проворчал Кьяри.
Юноша откашлялся, вдруг не ко времени охрипнув.
— Мессер Кьяри. Я приехал… чтобы иметь честь просить руки вашей дочери, моны Паолины. Кольцо в правом кармане.
Барышник моргнул. Потом снова. А потом медленно опустил аркебузу.
— Погоди. Ты это… тот парнишка, что ли, что Паолину из Венеции привез?
— Я самый, — отозвался Пеппо, все так же держа руки над головой.
— Вот черт, и не узнать, а?.. — пробормотал Кьяри и тут же вновь нахмурился. — Ты того, руки-то опусти! Еще не хватало мне сплетен, что к моей дочери женихи под прицелом сватаются.
Паолина, совершенно ошеломленная этим нелепым спектаклем, готова была неприлично расхохотаться, а Пеппо опустил руки и обернулся к барышнику. Кьяри взъерошил бороду, строго глядя оружейнику в глаза, а потом сконфуженно откашлялся точь-в-точь, как он.
— Вот оно как. Мастер… А я, грешным делом, думал: вы этот… лицедей. Это ж вы тогда у нас на площади на дудке играли? Душевно еще так, аж бабы плакали. Паолина, ты того, чего молчишь-то? Сразу б объяснила, что к чему. Вы, сударь, не обессудьте, я ж ведь не со зла. — Барышник повесил аркебузу на плечо и не без церемонности кивнул. — Вы, поди, с дороги. Пожалуйте к нам ужинать. Опосля и потолкуем. А я пока домой по-быстрому, мать подготовлю. А то начнется… Причитания бабские…
Он не стал ждать ответа, затопав по просеке к деревне. Кьяри был человеком практичным и, уже придя в себя, размышлял, какое приданое прилично дать за единственной дочерью, чтоб не ударить в грязь лицом перед венецианскими франтами.
Пеппо и Паолина остались на просеке одни. Секунду помолчав, девушка сокрушенно покачала головой:
— Господи, все не как у людей…
Но юноша уже сжимал ее в объятиях.
— Мы же решили ничего не менять… — пробормотал он куда-то в растормошенные ветром пряди, выбившиеся из ее кос.
Хозяин единственного в Гуэрче трактира поставил на стойку ряд винных кружек и ухмыльнулся в усы: выпивка сегодня лилась еще бойчее обычного, завсегдатаи обсуждали новость дня. К дочери папаши Кьяри приехал свататься ухажер аж из самой столицы. В Гуэрче такие фортели случались… да что там, сроду не случались, а потому потолковать было о чем.
— Кьяри-то, старый фазан, ходит, пыжится. — Бочар отхлебнул вина и крякнул. — Куда ж там, венецианский зять! А вы зятя того видали? Сопляк. Я не поручусь, что ему двадцать набежало.
Тощий и дочерна загорелый пастух фыркнул прямо в кружку и зашелся хохотом пополам с кашлем:
— Ишь, не поручится он! А ты не на годы его гляди, ты на правую руку глянь.
Бочар только пренебрежительно скривился:
— Ох, удивил! Фальшивый изумруд, зуб даю. Не бывает таких больших, любого ювелирщика спроси.
Трактирщик же, сполна насладившись сплетнями, многозначительно прочистил горло:
— Чушь порете, судари. И вот я вам чего расскажу: ухажер ейный, как в Гуэрче приехал, сначала ко мне заглянул, вроде как горло с дороги промочить. А ему ж невдомек, что мне Паолина племянницей приходится, хоть и двоюродной. И, гляди ж ты, у стойки засел, вина не заказывает, пустую воду хлебает. А сам аж бледный, шляпу мнет, будто ему кто ружейным дулом в самый затылок тычет. Слово да за слово — давай исподтишка выпытывать, не замужем ли Паолина. А я-то не дурень, сразу скумекал, что там давно история тянется. Ну и сам расспрашиваю: откуда взялся да кто таков. А то скажу сейчас, мол, свободна племяшка, а он проходимцем окажется. И знайте, судари: парень — сын покойного венецианского кондотьера. Папашино наследство получил, а сам в мастерской оружейной работать подрядился, да такую выбрал, что похужее, захудалую вовсе. За два года в делах настрополился, и раз! — у хозяина своего мастерскую и выкупил. Теперича сам всем заправляет, и дела у него в гору идут. Потолковал со мной, разом повеселел, да и двинул к Кьяри. А за воду серебром заплатил. Вот вам и сопляк, господа!
Бочар взъерошил седую копну волос:
— Ишь ты… А чего ж сразу не пошел? Раз такой жених годящий.
Трактирщик почесал переносицу и вдруг оставил назидательно-самодовольный тон, добродушно усмехнувшись:
— Не стал я расспрашивать. А только я вот как думаю: будь Паолина замужем, негоже это, чтоб откуда-то хахали являлись, не званы, не жданы. И я вам голову на отсечение даю, судари, — кабы оказалось, что ему ловить нечего, он бы меня еще и попросил о приезде его не болтать. Так-то. Давайте, что ль, за племянницу, дай ей бог здоровьичка, девчушке. Угощаю.
Через месяц Пеппо и Паолина обвенчались в церкви Мадонны дель’Орто. Да-да, той самой.
Глава 35. По живому
Откуда-то доносился тягучий гул, то накатывавший, то убегавший вдаль. Прямо на шею равнодушно и монотонно падали ледяные капли, а правая нога заходилась выворачивающей болью.
Кто-то злобный тряс жесткие доски под спиной, то лениво и размеренно, то вдруг входя в раж и подкидывая их с неистовой силой. Особенно свирепый толчок вогнал в ногу раскаленный стержень, и Годелот хрипло застонал.
— Чертова дорога… Потерпите, лейтенант… — пробормотал кто-то, и к губам прильнуло горлышко фляги. Холодная вода вышвырнула шотландца на поверхность реальности, и он открыл глаза. Над ним покачивался полог крытой телеги, пропитанный водой, капающей с ободьев. В полутьме виднелось бледное лицо незнакомого человека в грязном дублете.
— Куда мы едем? — прошелестел Годелот. Он пытался вспомнить, что произошло и как он здесь оказался. Но в памяти, будто ветошь на ветру, разрозненно колыхались отдельные воспоминания. Поле, чавкающее грязью, ревущее пушками, визжащее, хлопающее и кричащее. Сполох огня у самого виска и оглушающая бездна тишины. Холод. Дождь, сеющий на лицо, обращенное к уныло-серому небу. Куски тьмы и света, чьи-то голоса и руки, топот ног и копыт, от которого мелко трясется расквашенная земля.
А человек наклонился, умывая его обрывком полотна:
— В Сиену, лейтенант. В госпиталь.
— Что… со мной?
— Правая нога, — пояснил незнакомец, — похоже, осколок ядра.
— Оторвало? — холодно и бесстрастно выговорил Годелот.
— Ох, да господь с вами! Нет… Сама-то на месте. Только рана рваная, очень глубокая, да кость всмятку. Так доктор сказал, когда грузили.
Шотландец умолк, снова прикрывая глаза. «Нельзя мнить себя любимцем судьбы… Однажды колесо фортуны все равно вмажет вас в дерьмо». Что ж, мой полковник, вы снова оказались правы.
Ему везло все пять лет службы. Везло даже этим холодным и дождливым летом пятьдесят четвертого года, когда во Флорентийском герцогстве бушевала последняя из кровавых Итальянских войн.
А две недели назад Годелот оказался при Марчиано, где грянула одна из решающих в той войне битв. Хорошая была свалка… И сейчас лейтенант Мак-Рорк, распростертый на дощатом дне телеги, прислушивался к сытому ворчанию боли, глодающей его ногу, и не думал, доедет ли до Сиены живым.
Он доехал. За четыре бесконечных дня, растянувшихся для него на невнятную череду тьмы и света. И сейчас ему было так хорошо, что даже о ноге думать сил не оставалось.
Тучный врач в грязном камзоле, измотанный до осоловелых красных глаз, хмуро осмотрел ногу, долго колдовал над раной, что-то рыча таким же усталым и оттого нерасторопным подручным, а потом ушел, ни слова не сказав лейтенанту.
Два дня спустя Годелот узнал: перевозка дорого обошлась ему. Рана загноилась и пошла антоновым огнем. Ногу отнимут до середины бедра, а дальше все в руце Божьей. Вот, оказывается, почему боль изменилась. А он думал… да ничего он не думал, то мелко дрожа в лихорадке, то обливаясь горячим липким потом, то проводя в беспамятстве многие часы.
Он медленно повернул голову к врачу и односложно отрезал:
— Когда?
— Завтра. — Врач утер лоб. — Надо бы сегодня. Сейчас, немедленно. Но госпиталь полон, и у меня есть люди, которые не дотянут и до вечера.
— Как скажете.
И лейтенант равнодушно отвернулся к стене. Он долго лежал, не отрывая взгляда от трещин в каменной кладке. Ему стоило о многом подумать. Но ни о чем не думалось, даже о том самом «завтра».
В келье сгустилась тьма. Вчера здесь лежали еще двое вояк. Оба были плохи, но хрип, горячечное бормотанье и стоны соседей порядком отвлекали Годелота от собственных раздумий. Однако один из страдальцев умер на рассвете, у второго же нашли заразную хворь и куда-то его унесли…