Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 107)

А Пеппо лишь поклонился, как тогда, в тот бесконечно далекий ярмарочный день. Посмотрел ей в глаза, все так же прищуриваясь.

— Я вернусь, — просто сказал он, берясь за ручку дверцы экипажа.

Глава 33. Будьте прощены

Есть не хотелось. Спать тоже. Никого не хотелось видеть или слышать. Не хотелось совершенно ничего.

Герцогиня Фонци безучастно смотрела в окно. На черепичной крыше копошились голуби. Они то неуклюже бродили по ржаво-бордовым чешуям черепицы, мокрым от ночного дождя, то взмахивали крыльями, на миг ослепляя герцогиню их белоснежной изнанкой. За спиной Лазарии бесшумно сновала горничная, только что закончившая сложную процедуру переоблачения хозяйки и отпустившая лакеев.

— Моя синьора, что вам угодно откушать в обед? — почтительно склонилась она к плечу герцогини.

— Ничего. Уйдите, — односложно отрезала Фонци.

Горничная знала свое дело. Она снова отвесила поклон и исчезла, давно привычная к хозяйским перепадам настроения. Лазария же вернулась к голубиной суете.

…Это были нескончаемые часы, дни, недели холодного и тошного бесчувствия, будто мертвецкое опьянение, застигшее на заснеженной обочине. Уже минул месяц со дня гибели полковника Орсо, а герцогиня все еще порой ожидала услышать на лестнице четкую поступь его сапог и несколько раз порывалась послать за ним лакея.

О смерти кондотьера ей доложил Ромоло, такой прямой и бледный, словно капитан удерживал под камзолом горсть осколков хрусталя. Лазария долго молчала, а потом сухо промолвила:

— Сади… тесь, Ромоло. Мне трудно… смотреть на вас… снизу. Рассказывайте… как это слу… чилось. И боже упаси вас… врать.

Капитан, вымуштрованный доктором Бениньо, привык подбирать для герцогини слова намного тщательнее, чем для молитвы. Но сейчас он покорно сел перед нанимательницей и завел подробный рассказ, не упуская и того, что слышал от рядового Мак-Рорка, сыгравшего в этой истории такую нелепую и драматическую роль.

Герцогиня ни разу не перебила. Она молча смотрела в окно, и Ромоло иногда казалось, что она его вовсе не слушает. Но капитан умолк, и Лазария коротко вздохнула, будто просыпаясь.

— Странно услышать… сюжет неле… пого романа, в котором сам… был персонажем. Как мы с Бениньо… оказывается… похожи. Он тоже просто хотел стать любимым сыном, — словно невпопад, пробормотала она. — Ромоло… а где ваши мятеж… ники?

— Под арестом, сударыня, ждут трибунала.

Лоб герцогини прорезала морщина:

— Господи. Ромоло… вы уже передали дело в суд?

— Нет, ваше сиятельство, мне нужно ваше распоряжение.

Лазария вздохнула, будто от ноющей боли:

— Если боги отказываются… делать правильно, то смертные вынуждены делать, как умеют. Отец Руджеро любил… так говорить. Замните это дело, Ромоло. Прошу вас. И так… довольно жертв. Ступайте.

Капитан не удивился. Выходя из библиотеки, он подумал, что Морита нужно сразу же приставить обратно к службе и велеть Фарро получше приглядывать за парнем. Но что делать с почерневшим от горя стариком, в которого превратился Клименте после известия о смерти полковника, Ромоло пока не представлял.

…Часы шли, а Лазария сидела совершенно одна, едва замечая, как комната наливается сумерками. Она вообще мало что замечала весь этот последний месяц, потеряв к миру остатки интереса. У нее осталось одно-единственное занятие, погружаясь в которое ей удавалось волочить за собой все тяжелеющую цепочку дней и ночей.

Молча глядя в пространство, она мысленно рисовала огромное полотно, то приближаясь к нему, то отходя назад и созерцая плоды своего труда. То была горная гряда, сотрясаемая гулкой утробной дрожью земли. Необъятные скалы рушились вокруг, взметая клубы пыли и обломков, и только ее кресло неподвижно стояло среди грохочущего хаоса.

Дамиано… Остроконечный пик. Некогда черный, как доминиканская ряса, вдохновенно-строгий в чистоте прямых линий, слегка размытых кисеей тумана, скрывавшей его вершину. Он лежал теперь грудой обломков у самых ее ног.

Полковник Орсо… Могучий утес, незыблемый и неколебимый. На его скользких гранитных склонах не росло ни клочка травы, и даже горному туру было бы негде поставить копыто. И эта надежная громада сейчас с грохотом оседала в разверзшуюся пропасть.

Лауро Бениньо… Скала, укрытая курчавым пледом вереска, полная жизни и влекущая к себе рокотом ручьев и щебетом каких-то невидимых глазу пичуг. Она дарила прохладу и тень, укрывала от солнца и ветра, а потом вдруг в одночасье рассыпалась зыбким песком, только змеи, изящные, невыразимо грациозные и смертельно ядовитые, с сухим шорохом расползались из разрушенных песчаных нор.

Это полотно было таким живым и настоящим, что сердце порой пропускало удар, а потом начинало колотиться испуганно и торопливо, как ребенок, запертый по недосмотру на темном и холодном чердаке. И герцогиня со сладострастным упоением муки добавляла своей картине деталей, делая ее еще ярче.

Лазария так ушла в это занятие, что не сразу услышала голос лакея:

— Ваше сиятельство. К вам визитер. По делу чрезвычайной важности.

— Я больна, — безразлично отсекла в ответ герцогиня, собирая скалу обратно и прорисовывая прожилки цветного гранита.

— Моя герцогиня, — у кресла возник капитан Ромоло, — прошу покорно принять визитера. Он уверяет, что вы ждете его.

Лазария усилием подняла веки и посмотрела на капитана с усталым раздражением. А дверь вдруг отворилась без приглашения, и в библиотеку вошел незнакомый юноша. Обошел капитана и встал прямо перед креслом недужной.

— Меня зовут Джузеппе Гамальяно, ваше сиятельство, — промолвил он хмуро, словно не замечая ни челяди, ни капитана. — Нам с вами нужно уладить одно дело. И, думаю, мы… достаточно старые знакомые, чтоб обойтись без этикета.

Герцогиня молчала, глядя на наглеца снизу вверх. Молчала так долго, что лакей засуетился у двери, посматривая на незваного гостя, но Фонци вдруг разомкнула сухие губы.

— Все вон. Оставьте нас, — прошелестела она.

Библиотека опустела, а юноша подошел к Лазарии, не отрывая от нее взгляда.

— Сядьте, — прошептала герцогиня.

Гамальяно медленно шагнул к креслу и сел напротив.

— Ближе…

Он придвинулся почти вплотную, и оба умолкли, все так же неотрывно глядя друг другу в глаза.

Время замерло. Лазария жадно всматривалась в резкие черты, будто впервые осознавая, что этот незнакомый парень — реальный человек, а не бестелесный призрак, сотканный из исступленной ненависти и прогорклой вины.

Гамальяно был очень бледен, напряжен, как взведенная тетива. Но герцогиня пытливо и неспешно изучала худощавое смуглое лицо с неуловимо знакомыми глазами, чувствуя, что совсем не боится этого смертельно ненавидящего ее человека.

— Как удивительно смотреть в глаза своей судьбе. Право, не всем это дается, — спокойно проговорила она наконец. — Я знаю, зачем вы пришли, Джузеппе. Вы правы, я ждала вас. И я рада… безумно рада вам.

А Гамальяно, не отводя взгляда, сунул руку под камзол и вынул тонкую флейту. Герцогиня хрипло втянула воздух, и лицо ее побагровело:

— Господи. Это… она.

Гамальяно кивнул:

— Да.

Губы Фонци дрогнули и вдруг надломились горькой улыбкой:

— Вы хотите отомстить за семью. Я… понимаю. Только что вы еще можете мне сделать? Я не боюсь… смерти. Не чувствую боли. Меня не страшат… новые недуги. Сумасшедшей я стала… уже давно. А опозорить меня сильнее, чем я сделала это… сама, вам уже не удастся. Я неуязвима, Джузеппе. У меня теперь нет даже тех, за кого я могла бы… тревожиться. Я погубила всех, кто был верен мне. Уничтожила, раздавила. Делайте что хотите, Пеппо. Быть может, меня это… отвлечет.

А юноша огладил Флейту пальцами и снова поднял глаза, слегка прищуриваясь, хотя в библиотеке было полутемно.

— Я хочу сразу все прояснить, ваше сиятельство, — вымолвил он просто и деловито, — я здесь не ради мести. Хватит уже путаться в ней. Милосердие же, великодушие и прочие книжные красоты — не мое ремесло. Однако, каких бы обид я на вас ни держал, изначально в вашем несчастье виновата моя семья, и у вас было право нас ненавидеть. И я решил так. Хоть я и Гамальяно, но нрав этой Флейты знаю плохо. А посему пусть рассудит судьба… ну или случай. Я попытаюсь вас исцелить. Если у меня получится — считайте, что я искупил преступление моего дяди Саверио. Если же нет — я буду считать это воздаянием за ваши преследования.

Лицо герцогини вдруг залилось сливочной бледностью, рот исказился, на висках взбухли вены.

— Вы… Джузеппе, вы… — прохрипела она.

А Пеппо встал с кресла.

— Не надо драм, сударыня, мне самому порядком страшно. И кто знает, не наврежу ли я вам еще сильнее. Но вашего согласия я не спрошу, не обессудьте. Вы ведь тоже… не слишком интересовались моим мнением.

Он еще раз провел по Флейте пальцами. Лазария хрипло дышала, пот лил по бледному лицу, губы тряслись. Она не замечала, что у Гамальяно дрожат руки, а на лбу с полузажившим следом ожога тоже блестит испарина.

Пеппо шагнул к креслу. Облизнул губы, сглотнул. Поднес Флейту к губам. Отдернул, словно та была раскалена. А потом, глядя герцогине прямо в глаза, прошептал:

— Простите и будьте прощены.

Он снова поднес ко рту Флейту, прикрывая глаза. Брови дрогнули, губы прильнули к старинному дереву, и Флейта издала высокий мелодичный звук…

Годелот мерно шагал вдоль первой ступеньки лестницы, отсчитывая завитки на причудливом узоре ковра. Он изначально был уверен, что затея дурацкая, о чем и орал битый час подряд. Но Пеппо невозможно было переубедить. Дурень отказывался уяснить, что в случае успеха с герцогини станется свистнуть своим холуям, отнять Флейту и затолкать ненавистного Гамальяно в один из складских погребов. О неудаче же Годелот предпочитал вовсе не думать.